«Габи» звучит прекрасно, что-то в этом есть. Франсису очень нравится эта ласковая форма, и он тут же начинает использовать ее сам. А еще ему нравится, что в этом прозвище отражаются чувства Марселя к его жене. Потому что теперь невозможно не заметить, что Марсель испытывает к Габриэль испепеляющее влечение. Но оно должно остаться на уровне фантазий. Марсель ничего не предпринимает, не пытается ее соблазнить. Он решает быть рядом с ней, но считает ее неприкосновенной. Возможно, даже специально. Существование музы – движущая сила. Женщина становится идеалом, абсолютом, точкой за горизонтом. Этому застенчивому юноше любовь к недоступной женщине позволяет держаться в стороне от всех остальных. Иногда Марсель на какое-то время сбегает в Нёйи – спокойно поработать над картинами, побыть в тишине, смыть с себя лишние звуки и цвета, чтоб потом с новыми силами окунуться в водовороты Франсиса. И в озера Габриэль, конечно же. Эта женщина с чертами весталки, с узкими глазами – двумя непостижимыми щелями – сводит его с ума. Но его мучает ужасная двойственность: он хочет Габи не меньше, чем сохранить эту гениальную, обожаемую им пару. Он взял бы в жены это двухглавое чудовище. И растворился бы в них обоих.

Что не мешает ему сопровождать Франсиса в удивительных приключениях, где им встречаются жрицы ночи. Габи – это про безумную любовь. Не про секс. Пока что нет.

Сама Габи делает вид, что ничего не замечает. Во всех своих свидетельствах Габриэль Бюффе, скромная и скрытная, как Дюшан, добровольно исключает себя из уравнения. Нужно остаться целомудренной в глазах потомков. Но она – вершина треугольника, главный свидетель серьезного, глубокого влияния, которое двое этих мужчин оказывают друг на друга. Ведь они оба чувствуют, что искусство не сводится к простому толкованию жизни – оно и есть сама жизнь.

Однажды утром Франсис решает купить загородный дом. Габриэль это нисколько не удивляет. Она понимает, что для него это шанс обрести убежище, построить замок, где найдется место их мечтам и утопиям – их трио с Марселем ведь тоже настоящая любовная утопия. Покорив к концу 1911 года Салон независимых, Осенний салон, парижскую выставку «Общества современной живописи Нормандии», пройдя сквозь череду последовавших воплей и потрясений, тем утром Франсис вдруг объявляет своей Габи:

– Я тут прослышал о заброшенном бенедиктинском монастыре. В нескольких часах езды от Парижа. Может, нам превратить его в ферму?

– Когда едем?

– Завтра, на «Пежо».

– Завтра я встречаюсь с Хайди.

– Отлично. Возьмем ее с собой.

Хайди – это Адельхайд Рузвельт. Ее муж Андре – внучатый племянник американского президента. Еще один авантюрист. Летчик, альпинист и кинорежиссер. Он прекрасно ладит с Франсисом. Хайди же берет уроки скульптуры у Раймона Дюшана-Вийона. Она стала одной из первых американских женщин-скульпторов, Габи ее очень любит.

И вот обе пары садятся в сияющий «Пежо» и отправляются осматривать бенедиктинский монастырь-ферму. Во времена, когда совсем не так легко перемещаться и каждая поездка требует тщательных приготовлений, Франсис Пикабиа по-современному стремителен и, как счастливый безумец, готов сорваться и уехать в ту же минуту. Любой каприз он превращает в путешествие. Увидеть море, подыскать лучший свет, купить ферму, просто с упоением отдаться на волю ветра и скорости. Причем «уехать в ту же минуту» – это не метафора, Франсис может подняться посреди ужина, посадить в машину Габриэль с Марселем и умчаться прямо в ночь, чтобы поскорей почувствовать, как дребезжание металла отдается в его теле. Вождение – это выброс адреналина, экстремальный спорт. У дорог в то время нет нормального покрытия, об опасностях предупреждают лишь редкие знаки, мотор – когда его удается завести – может заглохнуть без предупреждения, и, разумеется, автомобили не приспособлены для того, чтобы защитить пассажиров от непогоды: дождь – настоящая катастрофа, не говоря уж о пыли, которая проникает в кабину и заполняет весь воздух. Жуткий грохот и мерзкий запах автомобилей навевают мысли о дьявольских сущностях.

В тот день все идет замечательно. Машина не капризничает, поездка проходит радостно, ферма великолепна. И все же по дороге назад Пикабиа мрачнеет. Он заявляет, что не будет покупать этот дом. И вообще ничего больше не купит. Никогда. С этим покончено. Франсис молча вцепился в руль, словно его одолели темные демоны.

Габриэль понимает. Ровно в этот момент она осознает, что настроение ее мужа циклично и меняется то быстрее, то медленнее. Это что-то вроде болезни. Почему она поняла это только сейчас? Ей понадобилось больше трех лет брака, чтобы заметить, что фазы эйфории, общительности, раскрепощенности, необдуманных трат и бесконечных проектов чередуются у Франсиса с периодами уныния и тоски. В 1911 году понятие «маниакально-депрессивный психоз» еще не устоялось в медицине. Термин впервые был использован всего четырьмя годами ранее. Если точнее, два французских психиатра одновременно работали над этой темой в 1850-х годах: первый, Фальре, говорил о «циркулярном психозе», второй, Байярже – о «двойном психозе». Габриэль об этом не знает, но она поняла, что у ее мужа бинарные циклы. Сначала он ныряет в бурлящую жизнь Парижа, не спит ночами, без конца пишет, преодолевает трудности, множит проекты. Безумный ненасытный огр, чей аппетит – как лес без прогалин. А потом вдруг начинает ценить покой, тишину, уединение. И становится ипохондриком.

Наркотики никак не помогают. Марсель поражен тем, как часто Франсис исчезает в курильнях. Он вспоминает:

Ему открывались совершенно не знакомые мне миры. В 1911 и 1912 годах он ходил курить опиум почти каждый вечер.

Но Габриэль считает, что с появлением Дюшана их жизнь изменилась. Франсис теперь ведет себя стабильнее. А когда он мчится исполнять свой очередной каприз, разгонять очередную тоску – остается Марсель, чтобы все уладить, взять на себя управление делами. И понятно, что он стал наперсником молодой женщины, самым близким ее другом. Нельзя разрушать этот треугольник. Молодой нормандец всегда сможет склеить перебитую посуду, каким бы острым ни был конфликт. Когда же все приходит в норму, наступает очередь Франсиса претендовать на Марселя. Ему нравится, когда они проводят время втроем, но нравится и располагать им в одиночку.

Марсель и Франсис подпитывают друг друга и полны творческой энергии. Их радикальные художественные опыты бурлят и искрятся. Отныне их произведения вступают в диалог. Например, картина Пикабиа «Грустная фигура», увидевшая свет в 1912 году, откликается на «Грустного молодого человека в поезде», написанного Дюшаном в конце 1911-го.

Франсис хочет освободить живопись от подражания и под стратегическим руководством Габриэль пытается создавать картины как симфонии. Марсель тоже рассуждает о живописи в музыкальных терминах: рисунок должен складываться из цветов, как гармония из звуков, – пишет он сестре Сюзанне.

Марсель Дюшан только что закончил свою «Обнаженную, спускающуюся по лестнице, № 2». Он задумал эту картину после небольшого подготовительного этюда маслом, написанного в конце 1911 года, – отсюда «№ 2». Он нанимает лодку, чтобы доставить картину в Гран-Пале по Сене.

Художественный замысел в том, чтобы изобразить (вообразить?) движущуюся фигуру (обнаженную, которая спускается) в статичной обстановке (на лестнице). Цветовая гамма кубистская (бурые, кирпичные, зеленоватые оттенки), но сюжет дюшановский. Тело буквально невидимо, оно выражает лишь механику, идею движущегося тела, изображение распадается на части, так что в нем нет вообще ничего натуралистичного, только переход – столь быстрый и естественный, что глаз не успевает его воспринять и передать в мозг сигнал о чем-то, кроме впечатления запутанности. Это композиция декомпозиции движения. При этом название картины крупными буквами написано прямо внизу холста. И не подлежит обжалованию. Обнаженная, спускающаяся по лестнице. Марсель решает представить картину на следующем Салоне независимых, в зале, закрепленном за кубистами, вместе с участниками группы Пюто.

Утром накануне открытия выставки Габриэль пьет кофе на террасе «Ротонды». Ей хочется немного спокойствия перед встречей с завтрашним днем. Вечер вернисажа – всегда очень напряженный момент для Франсиса, неважно, приглашает ли он в экстазе сто пятьдесят посетителей выставки к себе на обед или начинает поносить критиков, мечтая немедленно уехать и спрятаться в каком-нибудь отеле на берегу моря. Габриэль хорошо известны все слова этой песни: вполне можно самой написать инструкцию к Пикабиа. Это, кстати, было бы забавно. Методичка по испанскому художнику. Он бы оценил, думает Габриэль, закуривая сигарету. Она берет со стола сегодняшнюю, от 19 марта, газету Le Matin и погружается в чтение. И за чтением не сразу замечает Марселя, который идет к ней через всю террасу. Нервной, резкой походкой, ударяясь о стулья. Габриэль поднимает голову, откладывает газету и оценивает настроение своего друга, как умеют лишь самые близкие люди. Машинально подзывает официанта и заказывает пикон[19]. Она поняла, что что-то не так.

И действительно: Марсель в ярости. Он бледен, и его трясет. Он говорит, но слова как будто разбегаются в разные стороны, и Габриэль удивляется гневу, который так внезапно обуял ее флегматичного друга.

– Это предательство, Габи. Братья пришли ко мне, одетые как гробовщики. И сообщили, что люди из Салона хотят, чтобы я переименовал картину.

– «Обнаженную, спускающуюся по лестнице»?

– Да. Я должен изменить название до открытия выставки.

– Почему? В Библии сказано, что это противоречит кубистской религии? – спрашивает Габриэль.

– Нет. Их маленькая революционная церковь просто не понимает, что обнаженная может спускаться по лестнице.

– И что ты будешь делать?

– Я сниму свою картину.

– Прекрасно. Призрачная картина в каталоге – Франсису такое понравится.

Салон независимых изначально был задуман как пространство свободы для художников. Пространство обновления живописи, лаборатория, полностью отгородившаяся от судей и наград.

Но теперь этот же так называемый современный Салон просит Марселя Дюшана срочно переименовать его работу прямо перед открытием, назначенным на 20 марта 1912 года. Это мягкий способ объяснить ему, что картина нравится не всем. Точнее, она не нравится «хозяевам» зала кубистов, знаменитого зала 41, месье Глезу и Метценже. Поэтому они решили попросить старших братьев Марселя, чтобы те убедили своего младшего не выставлять полотно на суд публики.

Инцидент, по словам Марселя Дюшана, выбил у него почву из-под ног.

– Да пошли они к черту! – восклицает он.

Франсис Пикабиа встает на его защиту:

– Глез считает себя социалистом-революционером, но он так и остался буржуйчиком из Курбевуа.

Марсель не будет ни под кого подстраиваться. В 1912 году для него, как и для Франсиса, живопись уже стала мостом в запредельное, у нее нет ни конца, ни тем более ярлыков с сюжетами. Двадцатипятилетний художник, до сих пор примыкавший к группе Пюто под протекцией братьев, собирается отдать швартовы.

Убитый этим инцидентом, он чувствует, что его унизила, опозорила собственная семья. Немыслимая жестокость такого поступка – люди, которыми он восхищается, вынуждают его снять полотно с выставки – оставит на нем неизгладимый отпечаток. Он уединяется в Нёйи, чтобы пережить это разочарование. В воскресенье он больше не ездит на собрания Пюто. И остается холоден со своими братьями. Он не хочет ничего писать и вместо этого читает днями напролет.

Франсис волнуется за Марселя. Надо как-то залечить эту рану. Франсису близка и понятна боль друга. Так что он подключает свои связи, объезжает знакомых и благополучно убеждает известного каталонского галериста Жозепа Далмау выставить у себя картину Марселя. И вот, когда с оскорбительного дня прошло совсем немного времени, «Обнаженная, спускающаяся по лестнице», отверженная «независимыми», выставляется в Барселоне. Далмау показывает ее в рамках выставки Art Cubista. Работа не вызвала отклика, но это не так важно. Главное, что ее приняли, повесили в галерее и показали публике.

На самом деле картина не осталась полностью незамеченной: один молодой человек все-таки обратил на нее внимание. И даже более того – был ею потрясен. Зачарован. Этот юноша – тогда еще никому не известный девятнадцатилетний Жоан Миро, студент художественной школы Франсеска Гали. Много лет спустя, в 1937 году, Миро напишет «Обнаженную, поднимающуюся по лестнице», очевидно отсылая к Дюшану.

Проходят дни, недели, месяцы. Марсель помирился с братьями. У берегов Ньюфаундленда затонул роскошный лайнер «Титаник». В одном из путешествий, когда Франсис в очередной раз «сорвался и уехал» в Амстердам, Габи знакомится с человеком, пережившим кораблекрушение. На столицу надвигается удушающая жара. Обстановка накаляется. После апрельских заморозков столбик термометра неуклонно поднимается. Температура в Париже превышает тридцать градусов в тени. Франсис пишет абсолютно обнаженным, пытаясь бороться с жарой. Этакий голый художник, пугающий детей. К тому времени Лоре-Марии уже исполнилось три года, эта скромная девочка водит за ручку своего годовалого брата Габриэля-Панчо, который только учится ходить.

В один из влажных парижских вечеров неразлучная троица идет смотреть премьеру «Африканских впечатлений» в Театре Антуана. Друзья ужасно заинтригованы, ведь последние несколько дней все разговоры в Париже только об этом спектакле. Что же в нем такого?

Автор пьесы – Реймон Руссель. Этот молодой, чуть старше Габриэль, писатель одевается как денди и носит пышные бабочки. Габриэль слышала, что он хотел стать музыкантом и даже композитором, но в итоге передумал. Говорят, он живет в роскошном вагончике с золотыми кранами и комнатами для прислуги. Он страдает от того, что его, как ему кажется, недостаточно хорошо понимают, но он ужасно богат, будучи родом из очень обеспеченной буржуазной семьи.

После спектакля троица выходит из театра под сильным впечатлением от увиденного. Франсис особенно оценил начало пьесы, где подробно описываются цирковые представления с участием невообразимо сложных машин, действующих с идеальной точностью, как неподвластные человеку роботы. Габриэль в восторге. Она смеялась все два часа. Марсель потрясен. Сражен. Позднее он скажет, что пьеса словно выбросила его на другой берег. Этот большой карнавал в его средневековом понимании, когда шуты становятся королями, а разум безмолвствует, – интересный перевертыш для всех троих. Что получится, если вывернуть мир наизнанку, сделать невозможное новой нормой? «Это было великолепно», – напишет Дюшан, вспоминая через сорок лет тот майский вечер 1912 года:

Важно, чтобы вы поняли, как сильно я обязан Реймону Русселю, который в 1912 году освободил меня от «физико-пластического» прошлого, которым я уже тяготился и сам.

По воспоминаниям Марселя Дюшана, спектакль указал ему путь к творчеству, которое не отзывается на проявления внешнего мира. Руссель подарил художнику новый горизонт ожиданий. Я до сих пор считаю, что работа Реймона Русселя тем более ценна, что у него так и не появилось последователей.

Но вернемся к тому, чем это воспоминание было в моменте, неуловимом моменте, чья высшая правда исчезает практически одновременно с его наступлением: друзья настолько изумлены этим вечером в театре, что даже не вслушиваются ни в какие диалоги, публика пьяна без всякого алкоголя и требует актеров на сцену, все купаются в атмосфере скандала, наслаждаясь ветром абсолютной свободы.

И они смеются.

Марсель, Габриэль и Франсис смеются до колик в животе.

Можно строить целые соборы, соединяя цепочки смыслов и связей, чтобы понять, как Марсель стал Дюшаном, а Франсис – Пикабиа. Но в первую очередь Габриэль помнит, как счастливы были они в тот вечер. Все трое. В этом одновременно всё и ничего.

Май предвещает невыносимую жару. Габриэль чувствует приближение лета, похожего на огромную консервную банку. Ей хотелось бы на время уехать одной, подальше от Парижа. Без Франсиса и вихрей, которые он поднимает, без Марселя, тесная связь с которым иногда даже пугает ее. Она не может полностью отрешиться от тела, которое носит, в котором живет. Краем глаза она часто замечает на себе взгляд Дюшана – такой тяжелый, такой недвусмысленный в этих кафе, переполненных людьми, где шум разговоров усиливает пот набившихся туда существ. Перегревшихся существ. Она не может противиться его очарованию, но для нее это очарование гениального ребенка. Они стали очень близки. Вдвоем. Втроем. В этом все и дело: им постоянно нужно быть втроем.

Иногда по вечерам в их доме на проспекте Шарля Флоке она задремывает между двух мужчин в кровати, где нет ни рамок, ни границ, и слушает, как перемешивается их дыхание. Да-да, внутри нее они образуют гармонию и звучат, словно свободная, неслыханная мелодия.

Она никогда особо не понимала всех этих телесных историй, этой грубой животной силы, вызывающей безумное желание поглощать чужую плоть. Бред. Когда при виде чьего-то лица подводит живот. Бред. Когда одна мысль о множестве изгибов, складок и ложбинок чужого тела завораживает до такой степени, что ты готов не моргнув глазом уничтожить все, что есть в твоей жизни, лишь бы раствориться в этом пейзаже. Отказаться от всего за право потерять себя в том, другом, овладеть им и стать уязвимым.

Но сейчас, когда она видит Марселя, она чувствует, что хочет его. Это что-то новое и бескомпромиссное.

Как гильотина.

Да, это именно оно.

«Мне нужно на время уехать в Англию», – думает Габриэль.