Зима 1911 года. Франсис Пикабиа не может встать с кровати. В это утро он никакой. Бледный. Вялый. «Простужен», – говорит он. Заболел. Габриэль знает, что имя этой болезни – опиум, но ничего ему не говорит и предлагает самой доставить обещанные полотна галеристу Эдельберту. В такси, везущем ее на улицу Тронше, Габриэль со всех сторон зажата картинами, заполнившими салон.

Подъезжая к галерее, она издалека замечает Эдельберта, беседующего с каким-то очень серьезным на вид юношей. Разговор у них, кажется, оживленный, но собеседники сосредоточенны и неподвижны, не жестикулируют. Пока автомобиль приближается к ним, Габриэль размышляет, сколько лет этому молодому человеку, ведь сосредоточенность искажает черты его лица. Габриэль изучает его профиль – профиль статуи без изъянов, большой покатый лоб, выступающие надбровные дуги, под которыми глубоко сидят тревожные серые глаза не поддающегося описанию оттенка. Габриэль рассматривает нечеткую линию его рта: в этой слегка оттопыренной нижней губе есть что-то андрогинное, какое-то не пренебрежительное, но властное выражение, уже одним своим видом заявляющее миру о себе. Юноша машинально проводит рукой по волосам, и этот жест отменяет все затрачиваемые им усилия на то, чтобы зачесать назад светло-русые непослушные волосы, которые сами по себе лежат только черт-те как. И в этот момент Габриэль вспоминает, что уже несколько раз с ним встречалась, – да, точно, этого человека трудно забыть. В своем дешевом и слишком свободном костюме он выглядит неуклюже и крупнее, чем есть на самом деле, а из воротника рубашки торчит длинная гладкая шея с заметно выступающим кадыком, какой часто бывает у худощавых мужчин.

Габриэль представляет, как его длинные пальцы машинально поглаживают шею – так мы нащупываем края знакомого предмета, случайно оказавшегося под рукой. Теперь Габриэль абсолютно уверена, что видела его раньше: он мелькал на выставках, и она даже знает, как его зовут, она знакома с его братьями и пару раз была у них в гостях; возможно, этот молодой человек тоже бывал у них на проспекте Шарля Флоке, когда двери дома были распахнуты для всех желающих – иногда на пару часов, а иногда и на несколько дней.

Некоторые лица, как некоторые пейзажи, притягивают нас на животном уровне, вызывают непонятную жажду обладания. Габриэль не забыла этого юношу – ни его удивительно остроумную речь, ни яркий блеск в беспокойных зрачках. Его скромность и изящество, спокойно соседствующие с громким голосом и смехом, уже задерживали на себе ее внимание. Это все равно что врезаться в стену, засмотревшись по сторонам. Смешно и досадно одновременно.

Встревоженная, Габриэль выходит из такси. Водитель торопится помочь ей преодолеть подножку. Мужчины прерывают разговор. Молодой человек поворачивается, и она видит его лицо: тонкое, словно месяц. Он наверняка узнал ее, он в курсе, что она жена Пикабиа. Юноша подбегает к ней, помогает выйти из машины, и, пока Эдельберт открывает двери галереи, он берет картины под мышку, подхватив их одним движением – с невероятной силой для такого хрупкого тела. Вот они идут вдвоем по тротуару, он наклоняется поближе к Габриэль и улыбается до ушей: это одна из тех его улыбок, на которые хочется смотреть до бесконечности, греясь от источаемого ими тепла. Неугасающая улыбка. Марсель Дюшан представляется Габриэль Бюффе.

В глубине его серых глаз она видит другой, далекий берег.

В знак благодарности за помощь с полотнами она приглашает его на ужин.

На момент их встречи в галерее Эдельберта Марселю Дюшану двадцать четыре года. Он младший брат художников Вийонов, которые каждое воскресенье принимают у себя кубистов-диссидентов. Именно в их доме на улице Леметра проходят знаменитые собрания – «воскресенья в Пюто». Оба брата, Жак (чье настоящее имя Гастон) и Раймон – урожденные Дюшаны. Помимо Марселя, их младшего брата, у них есть младшая сестра Сюзанна. Гастон – живописец и выбрал себе псевдоним в честь поэта Франсуа Вийона, главным образом для того чтобы уберечь свою настоящую фамилию от возможного порицания. Раймон – скульптор и называет себя Дюшаном-Вийоном. Промежуточный вариант. Они выросли в зажиточной нормандской семье: отец – нотариус, мать играет на рояле, все их дети – художники. Старшие братья поселились в Париже в 1894 году. Юный Марсель Дюшан, в свою очередь, приехал сюда в 1904-м, едва получив аттестат зрелости, – чтобы стать как они, делать все как они. В шестнадцать лет я полгода думал, что хотел бы стать нотариусом, как отец, но я просто любил своего отца. А вот братьев я обожал, – скажет он позднее.

В Париже Марсель поселяется на Монмартре у Жака-Гастона, где знакомится с экзальтированным сообществом нищих творцов и окрестностями «Черного кота»[17] в целом. Марсель хочет стать художником. Он записывается в Академию Жюлиана, но моментально втягивается в богемную жизнь и начинает прогуливать занятия, предпочитая делать зарисовки парижской жизни в своем блокноте, на случайных верандах, где он засиживается и днем и ночью. В 1905 году он пытается сдать вступительный экзамен в парижскую Школу изящных искусств. И проваливает его. Вернувшись в Руан и затем отслужив в армии, снова приезжает в столицу и селится на улице Коленкур – теперь он наконец один и предоставлен сам себе, ибо его братья успели переехать в Пюто, подальше от монмартрских вакханалий.

Проясняется характер Марселя. Дюшан понимает, что ему приятнее в компании юмористов, чем серьезных художников, и начинает рисовать карикатуры. В 1908 году он переезжает в Нёйи и впервые выставляется на Осеннем салоне под покровительством своих братьев, членов организационного комитета. Его работа остается незамеченной. Но ему наплевать. Позднее на Салоне независимых в 1910 году Марсель выставляет два этюда с обнаженными женщинами, которые на этот раз не вполне не замечены: в статье газеты L’Intransigeant 19 марта упоминается «мерзкое ню Дюшана». Он смеется – ведь этот отклик, пусть и ругательный, вытащил его из неизвестности. Марсель – младший брат, застенчивый юноша, который не любит ни хвастаться, ни красоваться. Ему лишь нравится чувствовать себя причастным ко всей этой компании. Марсель Дюшан остается в тени, он наблюдает: бывает на праздниках, но не танцует, ходит на собрания в Пюто, но не участвует в разговоре, держится в стороне, играет в шахматы и все больше ценит покой, обретенный в Нёйи. Ему не нужен коллективный дух. В душе он уже диссидент. Ему приписывают какие-то романы, но никто ничего толком не знает. Он прельщает, а не обольщает.

С учетом всех этих его качеств Габриэль чувствует, что от знакомства Дюшана с Франсисом Пикабиа полетят искры. Их объединяют страсть к иконоборчеству, искусству иронии и иронии искусства, шутки в любых обстоятельствах, идея о смерти Бога. Конечно, при десятилетней разнице в возрасте у них мало общего. Один происходит из крепкой и дружной семьи, провинциальной, но обеспеченной, другой вырос среди зажиточных аристократов, где все задыхаются и презирают собственное богатство. Дюшан – скрытный, ранимый, ему присущи мягкость и скромность; Пикабиа – буйный и бесстыжий, блистательный прожигатель жизни. Но они словно два разнополярных магнита. И когда Габриэль представит Марселя мужу, тот встретится со своим потрясающим, тонким и неожиданным двойником.

В тот вечер, когда Габриэль пригласила его на ужин в знак благодарности за то, что он помог ей донести картины мужа, благовоспитанный Дюшан приходит вовремя, с букетом цветов в руках. Горничная открывает ему дверь, удивляясь пунктуальности этого юноши: она не привыкла к тому, чтобы гости Пикабиа приходили в назначенное время. Девушка просит его подождать в гостиной, пока Франсис и Габриэль приводят себя в порядок: они отвозили детей к мадам Бюффе и только что вернулись из Юры. Она предлагает перешагнуть через распотрошенные чемоданы у входа. Марсель послушно и скромно проходит в комнату и присаживается на диван, все еще не выпуская из рук свой букет.

Спустя некоторое время наконец появляется Франсис. Комнату наполняет свежий запах одеколона, волосы Франсиса еще влажны, на нем красивый светлый костюм, льняная рубашка и галстук-бабочка. Но ботинок нет – он ходит босиком. Такого Марсель еще не видел. Франсис спокойно шагает по ковру и как ни в чем не бывало наливает гостю шампанское. Извиняется за опоздание: они вернулись из поездки, где навещали семью его жены, его потрясающей жены, которую ни в коем случае не стоит называть «мадам Пикабиа», она это ненавидит. Франсис обращается к Марселю, будто знает его сто лет, непринужденно и бесцеремонно, словно они расстались пару дней назад и теперь он рассказывает, как прошла поездка в Этиваль. «Понимаете, – говорит он, – у моей жены была тетка художница по имени Альфонсина. Ее картины висели в их доме, и Габриэль все детство рассматривала их. В итоге ее начало тошнить от этой мазни. Картин было слишком много. Так что перед нашим отъездом жена сделала следующее: сняла со стен все творения несчастной Альфонсины, вынесла в сад и свалила в одну кучу, а потом подожгла всю эту дрянь. Большой радостный костер в знак смерти академической живописи. Видите ли, моя жена – настоящая вандалка. Хулиганка. И с ней опасно водиться, ведь она крушит мраморные идолы прошлых поколений». Франсис подходит к Марселю: тот завороженно слушает, по-прежнему сидя со своим букетом. Франсис подливает ему шампанского, которое пенится и капает на ковер.

– Почувствуйте, что у вас там, – говорит Франсис, стуча себе по груди, – и сразу поймете, нужно ли вам заниматься живописью! А если хотите задавать направление, научитесь бежать быстрее остальных.

В этот момент появляется Габриэль и просит Франсиса не пугать их гостя. Хотя бы не с порога. Ужин подан. Марсель вручает свой букет хозяйке дома, которая убирает его в шкаф, вместо того чтобы поставить в вазу. За столом Габриэль излагает Марселю Дюшану вопросы, которыми задаются супруги, размышляя о живописи.

– И тогда я подумала, почувствовала, – объясняет ему Габриэль, – что, раз уж мы создали мир чистой музыки, можно создать и мир чистой живописи.

– Вопрос современного искусства в следующем: что такое мир чистой живописи? – добавляет Франсис. – Иными словами, нужно понять, что́ мы теперь будем помещать на холст.

За ужином Марсель внимательно слушает обоих. Он узнает, насколько иначе можно говорить, принимать гостей, быть семейной парой. И потом, их тайные планы на живопись очень напоминают его собственные. Эта пара так непохожа на те, что бывают в гостях у его братьев. Когда подают десерт, Франсис предлагает отправиться в автопутешествие: можно поехать в Нормандию или даже в Бретань – а может, вообще сразу в Кассис, чего мелочиться? Если выехать прямо сейчас, можно застать восход солнца. Марсель не знает, что ответить. Габриэль смотрит на часы и напоминает Франсису, что их, к сожалению, ждут в гостях у друзей. Франсис совершенно забыл об этом. Он просит горничную унести десерт обратно на кухню: им надо срочно выезжать. Всем вместе. Марсель обеспокоен, он не хочет их стеснять и собирается вернуться домой. Но Франсис категорически запрещает ему это – вечер же только начинается. И они едут. Все одеваются на выход. Чтобы не приходить с пустыми руками, Габриэль достает из шкафа букет, который уже начал увядать, и они дружно выходят из квартиры. По дороге чья-то машина впереди едет недостаточно быстро, тормозит их движение. Габриэль умоляет Франсиса сохранять терпение и не доставать свой пистолет. Она оборачивается к Марселю и объясняет, раздраженно закатывая глаза:

– У Пикабиа дурная привычка стрелять по колесам автомобилей, которые долго не уступают ему дорогу…

Франсис, Марсель и Габриэль приезжают в особняк, все гости которого от души расцеловывают их в обе щеки, сверкая лихорадочно горящими от алкоголя глазами. Марсель отмечает, что за столом нет ни одного художника, только веселые люди, которые явно не слишком серьезного мнения о себе. Франсис развлекается с недоеденными кусочками спаржи, оставшимися на чьей-то тарелке. Он бросает их на головы хорошеньких юных танцовщиц, вьющихся вокруг него. Девушки в ответ показывают ему язык. На другой стороне стола Габриэль ведет бурную дискуссию с каким-то длиннобородым врачом, который, кажется, заворожен ее словами. Франсис наклоняется к Марселю, блестя расширенными зрачками, и объясняет ему: «Что поделать, у моей жены сексуальный мозг, который сводит мужчин с ума, при условии, что он у них есть». Марсель отвечает: «К счастью для вас, такие мужчины встречаются нечасто».

После этого ужина Франсис Пикабиа все активнее интересуется группой Пюто, ведь именно на их воскресных собраниях он встречается со своим новым другом. Марсель, в свою очередь, выходит из затворничества, чтобы проводить время с супругами Пикабиа. Мало-помалу их общение из простого удовольствия перерастает в необходимость. Долгие вечера за разговорами с Дюшаном заменяют Франсису ночи в опиумных курильнях, опьяняя художника ничуть не меньше. Он с головой окунается в глубины разума этого молодого человека.

Марсель Дюшан назовет этот период началом революции: говоря о нем, он использует слово «мы», подразумевая лишь себя и Франсиса.

Между 1911 и 1914 годами у нас случился взрыв. Мы были, если хотите, словно два разных полюса, каждый привносил что-то свое, и идеи вспыхивали от самого факта существования разных полюсов. Были бы мы одни – он в одиночку и я в одиночку, – возможно, меньше идей родилось бы у нас обоих.

Габриэль предчувствовала, что эти двое поладят, но не предполагала, что они станут неразлучны. Они едва познакомились, а уже знают друг друга наизусть и ведут себя как закадычные друзья. Если на вечере появляется один, все гости машинально ищут двоих других. Мощный поток обсуждений, бурливший между Франсисом и Габриэль до того, как разбиться о берега повседневной жизни, хлынул с новой силой. С Марселем к супругам возвращается запал, который при подавленном состоянии духа возникал у них лишь на короткое время, – ощущение совместного строительства бессмертия силами их сердец, выпачканных в смазке мирового мотора. Именно Дюшан вскрывает нарыв, зревший между четой Пикабиа с момента рождения детей. Теперь они снова могут любить: друг друга, Марселя, в порядке, в беспорядке, вверх ногами, вниз головой. Недотрога Марсель сопровождает их повсюду. В невероятных поездках и безумных пьянках, в параллельном мире наркотиков и провидцев, в дни надежд и ночи воскрешений.

Проходят недели, и Марсель практически поселяется на проспекте Шарля Флоке. Лора-Мария и малыш Габриэль по прозвищу Панчо прыгают у него на коленях. Супруги Пикабиа и Дюшан образуют тройственный союз, первое правило которого – отсутствие правил. Мысль снова работает на полную катушку. Присутствие Марселя – как возрождение, прилив жизненных сил для разработки новых принципов живописи. Габриэль напишет:

При внешней, почти романтической, скромности он обладал требовательным диалектическим умом, больше других склонным к философским построениям и обобщениям.

Помимо философии Марсель Дюшан интересуется воздухоплаванием: однажды ему довелось наблюдать за взлетом и посадкой самолета в Тусю-ле-Нобль департамента Сена и Уаза. А тут выясняется, что Франсис хорошо знаком с известным летчиком Анри Фарманом: в молодости тот обучался изящным искусствам в Париже, тогда-то Франсис и Анри подружились. Фарман вскоре забросил учебу и стал сначала велогонщиком, потом автогонщиком и наконец пилотом. Пионер авиации и авантюрист, он изобрел термин «элероны»[18] и каждый год ставит в своей области новые рекорды.

Как-то вечером Франсис внезапно встречает Анри Фармана в кабаре «Красный осел». Друзья бросаются друг другу в объятия. На рассвете, перед тем как расстаться, Франсис спрашивает старого друга, нельзя ли порадовать одного знакомого юношу и организовать ему воздушное крещение. Фарман соглашается.

Встречу назначили в Шартре. Франсис, Марсель и Габриэль садятся в машину. В последний момент к ним напрашиваются старшие братья Марселя. Нужно сказать, что Жака и Раймона начинает раздражать влияние Пикабиа на их младшего брата. Раньше о братьях Дюшанах говорили как о трех щенках из одного помета, которые поступают одинаково, разговаривают одинаково и реагируют на все абсолютно одинаково. Но с момента знакомства с четой Пикабиа Марсель ощутимо отделяется от них. Братья боятся, что эта дурная затея закончится катастрофой. Поэтому решают за всем проследить.

Габриэль вспоминает, как они прибыли на место встречи на обширном лугу, площадке для этих летательных аппаратов. Нашим изумленным взорам предстал совершенно новый мир причудливых объектов – что-то вроде чудовищных игрушек, сделанных из балок и тросов, снабженных медленными щупальцами винтов. Эта картина пугает мужчин, и они отступают перед лицом опасности. Им не хочется садиться в самолет Анри Фармана, тут же прозванный «клеткой для кур». Франсис раздосадован. При всем желании ходить по грани сам он тоже не чувствует смелости совершить воздушное крещение. Но ему обидно, что он зря побеспокоил друга.

– А не будет ли у вас комбинезона для женщины? – вдруг произносит Габриэль, которую никто даже не рассматривал как вариант.

Братья Дюшаны оборачиваются, не веря своим ушам. Раймон объясняет, что матери семейства не то что немыслимо, просто безрассудно садиться в летательный аппарат. Сам Франсис в восторге: его жена, определенно, единственный человек, на которого он всегда может рассчитывать.

Габриэль, переодевшись в бежевый костюм, по крою напоминающий строительный, плотно завязав волосы платком, садится в биплан авиатора. Без тени сомнения и намека на страх. Настоящая королева. Ей приходится сесть на нечто среднее между табуреткой и седлом от велосипеда позади пилота, в небольшой кабинке, перетянутой балками и тросами. Анри Фарман предупреждает ее:

– Только ни к чему не прикасайтесь, это очень опасно!

Машина трогается, набирает скорость и взлетает. Шум стоял адский, – вспоминает Габриэль. Земля дрожит, все трясется и качается. Время от времени Фарман оборачивается, проверяя, жива ли его пассажирка. Говорить при этом грохоте невозможно, так что Габриэль знаками сообщает ему, что все в порядке. Ей открываются виды, оценить которые удастся немногим ее современникам: земля в движении, какой ее видят птицы, палитра желтых, зеленых и синих оттенков. Полет длится всего несколько минут, но в тридцати метрах над землей они кажутся вечностью, Габриэль теряет чувство времени и пространства, что бывает лишь при настоящих потрясениях. А тут и самолет начинает снижаться: посадка выходит спортивной, возвращение на землю – резким. Муж и братья Дюшаны бегут к ней навстречу. Молча. С ошарашенными лицами. Габриэль любезнейше благодарит Анри и вылезает из адской машины.

В день этого полета Марсель окрестил Габриэль новым именем. Теперь он зовет ее «Габи». Это получилось само собой, пока она была в воздухе. И неслучайно. Ведь Раймон Дюшан зовет так свою невесту, Габриэль Бёф. У братьев Дюшанов Габи – прозвище для любимой. Да, от этого полета у Марселя внутри все перевернулось. Он ужасно испугался возможной катастрофы, испугался, что Габи погибнет у него на глазах. Марсель влюбился в Габриэль.

Иногда любовь втроем – это очень просто.

Два художника, одна женщина, тройные возможности.

Я всегда думала, – скажет потом Габриэль, – что этот день в гостях у новаторов авиации открыл новые горизонты новаторам в сфере пластических искусств. Еще несколько дней после нашего возвращения в Париж все бурные дискуссии заканчивались возведением машин как человеческих творений на пьедестал искусства.