У Ренфиса появились краски на лице, это было приятно видеть. С тех пор как мы перевели Лейн в Восточное крыло Калиша, его настроение стало немного лучше. Моя сестра открыла глаза вчера. Маленький прогресс, да, но всё же прогресс. Он всегда был к ней неравнодушен. Даже когда мы были младше и она дразнила его до белого каления. Похоже, он взял на себя обязанность сделать всё, чтобы Эверлейн восстановилась настолько, насколько это возможно. Он наклонил голову, последовав за мной в шатёр военного совета.

— Звучит так, будто Саэрис одно из самых могущественных созданий по эту сторону загробья. Её уже короновали. Она озвучила свою волю и сделала её законом.

Я недовольно рыкнул.

— Они обязаны ей подчиняться, брат, — продолжил он. — Это часть проклятия их двора. За это можешь поблагодарить паранойю Малкольма. Любой вампир, рождённый от его линии, обязан повиноваться санасротской короне. Теперь, когда корона на голове Саэрис, и она запретила им причинять ей вред, она фактически неуязвима. Ей не нужна защита. Они должны соблюдать указы. Они не могут её ранить. Не могут ранить тебя. И вдобавок, она расформировала эту ебаную орду, Фишер.

Он был прав. Логика была безупречна. Но почему же от этого всё равно тошнило?

— Они наверняка уже ищут лазейку. Зовена просто пылает от ярости.

— Да пошла эта Зовена, — буркнул Рен.

— …а Алгат ухмылялась как мелкий бес, когда выплыла из зала, так что боги знают, что она задумала.

— Ну-ну-ну. Смотрите-ка, кто вернулся. Блудный сын. — Шатёр был пуст, кроме одинокой фигуры у огня, проводившей точильным камнем по кромке меча. Авизиет когда-то звался Келандором. Он принадлежал другому члену Лупо Проэлии, но Саэрис перековала клинок и вручила его Лоррету, первый божественный меч с магией богов за целую эпоху.

— Ты его сточишь к хуям, если не будешь осторожен, — сказал Рен, усаживаясь рядом.

— Он начинает капризничать, если я не точу его каждую ночь, — с тенью раздражения ответил Лоррет и улыбнулся нам обоим. — У этого долбаного меча перепады настроения хуже, чем у юноши, у которого яйца вот-вот опустятся.

Рен расхохотался и кивнул в мою сторону:

— Раз уж разговор о яйцах, спроси у Фишера, как его.

Я застонал и привалился к столу посреди комнаты:

— Живые боги, ты всем расскажешь, да?

Лоррет нахмурился. Нагнувшись, он поднял кружку пива у своих ног.

— Что расскажешь? Что с твоими яйцами? — Он сделал глоток.

— Он дал Саэрис новое тату. Ей пришлось питаться от него во время коронации, — сказал Ренфис. — И она случайно его накачала.

Лоррет выплюнул пиво во все стороны.

— Что? — Он поморщился, глядя на меня. — Перед всем двором?

Поникнув, я кивнул:

— Перед всем двором.

— Как ты вообще сохранил самообладание? Ты ведь… — Он уставился на мой пах. — Ну… сам понимаешь.

— Да, я был твёрже этой сукиной стали, что у тебя в руках. Это ты хотел узнать?

— Боги, мне так жаль, — сказал Лоррет. Но он смеялся, что совершенно ясно намекало: ни хрена он не жалеет, и вообще это, наверное, самое смешное, что он в жизни слышал.

Я не смеялся. Главным образом потому, что с момента коронации у меня не было ни секунды побыть с Саэрис наедине. Но ещё и потому, что я оказался в Иррине. А моя пара нет.

Если бы всё зависело от меня, мы уже перебили бы каждого ублюдка в Санасротском Дворе, и Саэрис была бы здесь, рядом со мной. Впервые в жизни я хотел быть эгоистом. Хотел сказать «к чёрту всё» и поставить собственное счастье и её счастье на первое место. Но эгоизм не был моей чертой.

Будто напоминая об этом, татуировка на внутренней стороне моего левого предплечья заныла, чернила дрогнули под кожей.

Жертвенность.

Она пульсировала часто, иногда жгла, будто была свежей. Но никогда не менялась. Никогда не подсказывала иной, менее болезненный путь.

План, который мы выстроили с момента пробуждения Саэрис, казался сшитым из разрозненных клочков и готовым развалиться в любую секунду. Последствия провала не давали мне спать уже много дней.

Если Тал не выполнит свою часть сделки и не убережёт её…

Если королевский указ Саэрис не устоит, или санасротские пиявки найдут способ обойти его и убьют её в постели…

Если она не сможет найти сведения, которые нам отчаянно нужны, в санасротских библиотеках…

Если Кэррион, мать его, Свифт, каким-то образом вляпается в дерьмо и втянет в него любовь всей моей несчастной жизни…

Если.

Слишком много «если», чтобы даже попытаться охватить их разумом. Они обрушивались на меня, дробили под лавиной слишком реалистичных возможностей, пока я из последних сил цеплялся за обещание верить. Но верить было всё равно что пытаться вспомнить язык, который я знал в детстве. Нет, хуже. Это было как пытаться бежать на сломанных ногах. Ноги сейчас не могли меня вынести, и я полз, опираясь на руки и колени, а слово «вера» стояло сапогом у меня на шее, вдавливая лицом в грязь.

Рен и Лоррет всё ещё посмеивались.

— По крайней мере, если ты так взвинчен, то будешь готов к драке, — заметил Лоррет, его тёмные глаза плясали от озорства.

Часть меня хотела разозлиться, как они вообще могут оставаться такими лёгкими на подъём перед лицом всего? Та самая часть, что была заперта в лабиринте Малкольма больше века и постепенно теряла надежду. Всегда бежать. Всегда страдать. Быть съеденным, быть сожжённым, быть преследуемым горящими трупами целого города, который я сам обратил в пепел. Та часть, что всё ещё там, всё ещё бежит по коридорам того ночного кошмара. Та часть, что никогда не освободится от этого проклятого лабиринта.

Но другая часть меня испытывала облегчение, что хотя бы мои друзья сохранили свой юмор, хотя они тоже страдали. Их собственные потери были огромны. Им приходилось наблюдать, как наш народ ежедневно калечат, пожирают, обращают. И если мои друзья всё ещё могли смеяться, то, возможно, и у меня еще была надежда.

Я опустил голову, мягко улыбнулся, глядя на свои руки. Если задуматься, это и правда было довольно смешно.

— Честно говоря, думаю, я частично виноват, — сказал Лоррет, снова занявшись своим мечом; металл издавал ровный яркий гул, когда он проводил по лезвию точильным камнем. — Она спрашивала меня о клыках и питании кровью в трактире какое-то время назад. Я объяснил настолько, насколько это казалось уместным. Теперь-то понимаю, я дал ей только половину информации, которая, вероятно, была нужна. Но откуда мне было знать, что её обратят и что она окажется в положении, чтобы укусить тебя? Я думал, ты сам всё объяснишь, когда придёт время, и что ты этого хотел.

— Пожалуйста, замолчи.

Это было совершенно неразумно, внезапное желание схватить Лоррета за горло и сжать, пока он не перестанет дышать. Но связанный узами фей ненавидит, когда другой мужчина говорит о его паре, даже в лучшие времена. А я был связан недавно. Сам факт, что он вообще говорил с Саэрис о питании кровью, заставил мою кожу натянуться, а разум озвереть, готовый сжечь к чёрту весь военный шатёр.

Лоррет только хохотнул, не обращая внимания на мою резкость. Пожал плечами и продолжил свою работу.

Шшшик. Мммммм.

Шшшик. Мммммм.

Благоразумно он сменил тему.

— Я всё ещё не нашёл его, — сказал он, и серьёзность опустилась на него, как тень.

Улыбка Рена тоже исчезла. Он ковырнул ногтем заусенец, глядя в огонь.

— Мы даже не знаем точно, что он там.

Но я знал, о ком они. Хотя никто не произнёс имя. Наш друг. Наш брат.

Фоули был с нами, когда мы забирались на дракона. Старый Шакри стряхнул его, и Фоули сорвался в темноту. Падение размозжило ему тело, но добили его вампиры. Они выпили его досуха и оставили сломанным в снегу. Часы ушли на поиски. Я выбрался из пасти дракона, и наступило утро, когда мы наконец нашли его, задыхающегося, залитого кровью, прячущегося от рассвета в глубине пещеры.

Он должен был стать вампиром. Малкольм был единственным из своего рода, кто умел создавать вампиров, сохранявших свою личность и разум. Так мы думали тогда. Нам казалось, это чудо. Годы спустя я узнал правду: Таладей был там той ночью, руководил нападением на гору.

Когда мы спросили, он сказал, что сделал это из доброты ко мне. Что дал Фоули свою кровь и затем осушил его, лишь для того, чтобы тот выбрал, жить ему или умереть.

Фоули был в ярости. Сбит с толку. Мы остались с ним. Он кричал часами, завершая обращение. Он кормился до того, как мы его нашли, и теперь не мог перестать плакать о тех, кого убил. Его ужас перед тем, чем он стал, казался достаточным, чтобы убить его. Но когда наступила ночь, он ушёл — сбежал во тьму, вниз с горы и прочь.

Позже мы услышали, что он добрался до Аммонтрайета. Не раз за прошлые годы мы пытались связаться с ним, но все наши письма остались без ответа.

— Он там, — тихо сказал я. — Он бы не ушёл. Он бы не доверял себе рядом с живыми.

Мы замолчали.

Шшшик. Мммммм.

Шшшик. Мммммм.

И хотя Рен сидел неподвижно, взгляд утонул в пламени, напряжение, исходящее от него, росло, пока не стало четвёртым участником у костра, забравшим всё тепло себе.

— Ты заговоришь или будешь молчать дальше? — спросил я наконец.

Он резко вдохнул, словно просыпаясь ото сна.

— Мне нечего нового сказать по этому поводу.

Лоррет, наконец, поставил Авизиет на пол, откинулся в кресле и прислонил кружку с элем к животу.

— Тогда скажи то, что уже говорил, и мы снова тебя выслушаем.

На мгновение показалось, что Рен промолчит, но затем он заговорил:

— Прошло сотни лет. Почти эпоха. Мы знали его когда-то, но теперь Фоули был вампиром дольше, чем когда-либо был феем. Кто может сказать, что он всё ещё похож на того, с кем мы когда-то сражались бок о бок?

Он был прав. Прошло так много времени. Но вот это слово снова. Вера. Время от времени она поднимала меня с земли достаточно, чтобы я смог сделать вдох.

— Он был связан с нами кровью, как мы были связаны с ним. Он клялся защищать наш народ, а также всех существ Ивелии. Если бы ты оказался на его месте, Рен, ты бы нарушил клятву?

Ренфис не просто стал командиром Лупо Проэлии, когда я потерялся в лабиринте. Он стал генералом армии. Он добровольно надел мантию ответственности, которая сломала бы большинство воинов, как чуть не сломала меня. Я знал его суть. Он честный, верный и добрый. Но всё же он отрицательно качнул головой.

— Честно говоря, не знаю, брат.

— А я знаю. Ты бы никогда не отвернулся от своего обещания. Я выбираю верить, что Фоули тоже не отвернулся.

Я провёл часы в поисках его, когда понял, что с Саэрис всё будет в порядке. Так делал и Лоррет. Таладей отказывался сказать мне, где он, что мало облегчало гнев, который я всё ещё испытывал к нему. Но, в каком-то смысле, я понимал.

Фоули нужно было создать новую жизнь в Аммонтрайете. В какой-то момент ему пришлось принять свою новую сущность и двигаться дальше. Он не отвечал на письма, которые мы ему отправляли, и на то, должно быть, была причина. И если Фоули не хотел говорить с нами, логично, что он и видеть никого из нас не хотел.

Давным-давно он бы умер за меня, и я бы умер за него. Я бы всё ещё отдал жизнь за него, если бы это могло как-то его спасти. Но ущерб был нанесён, и, похоже, только Тал мог это уважать.

— Если он где-то там, кто скажет, что ему вообще интересно помогать Саэрис? — сказал Лоррет. — У него нет связи с ней. Нет ни малейшего повода проявлять ей верность.

— Кроме того, что она моя пара?

Лоррет сделал глоток пива.

— Честно говоря, это может сделать его ещё менее склонным помогать ей.

Я пожал плечами.

— Мы должны надеяться. Надежда нам нужна. Его дед был одним из последних алхимиков. Фоули знает больше всех об алхимической магии и практиках. Беликон сжёг все тексты алхимиков, когда захватил корону. Немногие книги, что мой отец собрал в библиотеке в Калише, почти ничего не объясняют. Так что остаются знания, что есть только в голове Фоули. Если он не поделится ими с ней…

— Тогда Саэрис никогда не сможет реализовать весь свой потенциал. Мы никогда не сможем уничтожить Аммонтраейт окончательно. И мы никогда не сможем покончить с Беликоном раз и навсегда и посадить Кэрриона Свифта на трон, — признал Рен мрачно. — Похоже, нам остаётся только надеяться и молиться, что Фоули передумает и захочет, чтобы его нашли. Я, например, хотел бы увидеть мир при своей жизни.

Ха.

Мир.

А как он вообще выглядит? Мы бы знали, что с собой делать? Сомневаюсь.

Я невольно понял, что не надел браслет после того, как позволил Саэрис питаться от меня. Провёл пальцами по двум маленьким ранкам на запястьях; они быстро заживали и к утру исчезнут. Вздохнув, снял другой браслет и поставил его на стол, потом расстегнул воротник, освобождая шею от тяжести. Я закатывал рукава рубашки, когда заметил, что братья смотрят на меня.

— Что?

Но я уже знал, на что они смотрят. Я тщательно скрывал рунические татуировки на тыльной стороне рук и запястий с тех пор, как Саэрис приняла меня как свою пару. Мои руки всегда были покрыты чернилами. Руны мести и справедливости были вбиты в кожу очень давно… но теперь на них наложились другие руны. Так много, что различить их стало невозможно. Руны и татуировки, опоясывающие мои руки, божественные узы, совпадающие с рунами Саэрис, были красивы и ужасны даже для меня.

Я посмотрел на это, покрывающее кожу, и печально улыбнулся.

— Да. Много.

— Мы знали, — тяжело выдохнул Рен. — Но знать одно, а видеть своими глазами…

— Видеть своими глазами это дикость, — согласился Лоррет. — Это значит, что вы двое собираетесь… ну… знаешь. Проведёте ритуалы сейчас? Поженитесь?

Всплеск адреналина пронзил позвоночник. Я оттолкнулся от стола, быстро опустив рукава, скрывая чернила.

— Нет. Мы не будем этого делать, — рявкнул я. — Она не…