Я перестала пить, мое тело трепетало от чужой, непривычной энергии, которая мне не принадлежала. Член Фишера напрягся, когда я снова села на него, и стены его спальни поплыли перед глазами.

Боги, как глубоко. Черт возьми, так идеально. Я не могла оторвать от него взгляд, опускаясь на его член снова, снова, снова...

— Ты только посмотри на себя, — прорычал Фишер. — Чертовски красива, не так ли?

Я отпустила его руки, откинувшись назад, чтобы он мог видеть меня лучше. Я редко стеснялась в постели. Но с Фишером моя уверенность была невероятной. Как я могла чувствовать иначе, когда я все еще ощущала его эмоции в своей крови. Он думал то, что говорил. Он действительно считал, что я великолепна.

— Я перестала тебя держать, — сказала я. — Ты можешь использовать своё те…

Мне даже не дали закончить предложение.

— Слава гребанным богам, — прорычал он. — Он сел, и его руки легли на мои бедра. Я приготовилась к смене положения, к тому, что меня опрокинут на спину, но Фишер просто удерживал меня там, впиваясь пальцами в ягодицы и бедра, резко входил в меня.

— Теперь моя очередь, — прорычал он. Я даже не вздрогнула на этот раз, почувствовав острую боль. Я знала, что произойдет, в ту секунду, когда его клыки впились в мою грудь, и вместо этого приготовилась к этому. На этот раз он был осторожнее. Ошеломляющая волна наслаждения накатила на меня, но у меня не было оргазма, и я не потеряла сознание. Его руки скользнули вверх по моей спине, зацепились за плечи, притягивая меня к нему, и восхитительное трение между нашими покрытыми потом телами начало подталкивать меня к неминуемой пропасти.

— Ты чертовски хорош, — простонала я. — Я хочу... я хочу чувствовать, как ты напрягаешься. Я хочу чувствовать тебя внутри себя, когда ты кончишь.

— Чертовы зубы, — прорычал он у меня в голове. — Я дам тебе то, что ты хочешь, маленькая Оша, не волнуйся.

Я сильнее задвигалась на нем, вцепившись пальцами в его волосы, прижимая его к своей груди. Он пил глубже, следуя моему примеру, и ощущение того, как он становится твердым, словно закаленная сталь, внутри меня, стоило моего, проклятого богами, дыхание.

— Да. Хорошая девочка. Кончи для меня. Кончай.

В его поддержке было все, что мне нужно. Я разлетелась на части в его объятиях, пока его язык ласкал мой сосок.

Его спальня погрузилась в кромешную тьму, мое зрение отказало. Но... оно не отказало. Тени Фишера вырвались из него, когда он тоже кончил. Они разошлись веером вокруг него, широко и просторно, образуя форму крыльев, а затем поглотили меня целиком.

Его магия окутала нас, оберегая наши тела, пока мы содрогались и трепетали. Не было нужды говорить. Мы долго держались друг за друга, опьяненные кровью и любовью.

В конце концов, наши урчащие животы заставили нас пошевелиться. Оказалось, что делишься кровью и проводишь долгое время в постели воина фей, что через некоторое время будешь голоден как волк.

Фишер наблюдал, как я одеваюсь, а в уголках его губ играла легкая улыбка.

Я кинула в него один из его носков, строя гримасу.

— Почему ты выглядишь таким довольным? — поддразнила я.

И Кингфишер рассмеялся.

— Потому что я доволен собой. Потому что я самый счастливый ублюдок на свете. И потому что ты выглядишь так, будто тебя только что основательно трахнули.

ГЛАВА 8 – Прими свой покой

КИНГФИШЕР

Ещё одно платье лежало, не тронутое, на спинке кресла. Я выбрал его вчера, вытащив из чехлов, аккуратно спрятанных в глубине гардеробной моей матери. Эти платья ей не принадлежали; я нашёл их там вскоре после того, как впервые привёз Саэрис в Калиш. Это были вовсе не мамины фасоны и не её цвета. Она просто предвидела день, когда Саэрис появится, и оставила для неё целый гардероб. Подарок для моей любимой женщины, которую ей никогда не суждено было назвать дочерью.

Бархатистое платье цвета топлёного молока сверкало, словно светящиеся крылья фей. Юбка простая, сдержанная. Никаких сатиновых подъюбников или оборок. Вообще, в нём не было никаких излишеств. Достаточно было едва уловимого розово-голубого отлива, вспыхивающего на ткани, когда та ловила свет.

От кресла исходил густой аромат Саэрис. Мне казалось, она стояла здесь и рассматривала платье. Проводила ладонью по корсету. И снова, вместо него, натянула свои боевые кожаные доспехи и сапоги, прежде чем исчезнуть, чтобы заняться делами.

Я улыбнулся и покачал головой, оборачиваясь к вмятине на подушке рядом.

Она уже ушла.

Ха! Вот уж поворот. Сколько раз я сам исчезал из постели той или иной женщины до того, как она проснётся? Надеюсь, не так уж часто. Во всяком случае, реже, чем Лоррет. Женщины, которых я когда-либо брал в постель, всегда знали, что переспать со мной не путь к чему-то значимому. Они понимали, что это будет один раз, и большинство были вполне согласны на такие условия. Так они, по крайней мере, говорили. И всё же достаточно часто кто-то оказывался поражён тем, что наутро я уже уходил, удивляясь, что именно она не оказалась той, кто изменит меня.

И ведь они были милыми.

Красивыми.

Порой даже потрясающими.

Но ни одна из них не была ею. А когда живёшь или проклят знанием, что однажды появится твоя истинная пара и изменит всё, никто другой уже не способен сравниться. Так зачем тратить время на это отвлечение? И вот теперь она здесь, моя маленькая Ошa, и она оказалась большим, чем я мог надеяться.

И её половина кровати пуста.

Я не мог её винить. Вампиры действительно спят когда солнце высоко в небе, новообращённому почти невозможно оставаться в сознании. В этот период большинство обязаны отдыхать, но только не Саэрис. Она пыталась это скрывать, но, насколько я мог судить, она не спала вовсе с того момента, как проснулась в своём новом, странном теле. Последние три ночи она ходила туда-сюда по своим покоям в Аммонтрайете, ожидая, когда проснётся двор, которым она правила, и когда я вернусь к ней, но сама она так ни разу и не сомкнула глаз.

Она не хотела, чтобы я беспокоился. Я это знал. Связь богов между нами ещё слишком свежа. Она ещё не поняла, что может сказать мне всё и я всегда буду рядом. Это не моя обязанность решать все её проблемы или ограждать её от нового существования. Есть многое, что она должна понять сама. А когда придёт время, я буду рядом, готов помочь.

А пока она могла исследовать имение, в котором прошли мои ранние годы, и изучать свою новую жизнь. Я бы не стал её сдерживать. Я потянулся, наслаждаясь её ярким, чистым ароматом, который всё ещё держался на подушках и простынях, а затем поднялся с постели и отправился на поиски еды.

***

— Какой взрослый мужчина проходит мимо бекона и сразу лезет к сладостям? С головой у тебя что-то не так.

Я нашёл Ренфиса за осмотром роскошного завтрака, который Арчер разложил в столовой. Его песочно-русые волосы впервые были распущены, не стянутые в боевые косы. Они спадали ему на спину, всё ещё мокрые после утреннего заплыва в озере у сада, пряди пропитывали рубашку. Мы прихватили по две-три штуки с дымящихся блюд, и я открыл теневые врата, чтобы перенести нас обратно в лагерь.

Мы прошли половину пути к его шатру, я как раз был на середине пирожного с заварным кремом, когда он начал поддразнивать меня:

— Никогда не встречал воина с такой страстью к сладкому. Чудо, что у тебя во рту ещё хоть один зуб остался.

Я ухмыльнулся, продемонстрировав каждый из указанных зубов.

— Вали вину на Эверлейн. Это она кормила меня своими сладкими штучками, когда была маленькой.

Как всегда, при упоминании моей сводной сестры спина друга немного выпрямилась. Как всегда, я никак не отреагировал на это.

Ренфис почесал затылок, его взгляд скользнул по крутому холму, который всё ещё отделял нас от лагеря.

— Ах да. Раз уж о сестре речь. Я утром заглянул к ней ненадолго. Когда уходил, наткнулся на Саэрис. Она выглядела немного… э-э… беспокойной.

Я отлично понял, что он имел в виду, но сделал вид, что не понимаю.

— Правда? Видимо, беспокойная ночь была.

Ренфис фыркнул:

— Очень беспокойная.

Он никогда бы не упомянул, что от неё наверняка пахло борделем. Он не сказал этого и про меня. Невежливо всё же.

— Как у вас дела, кстати? Хорошо, я так понимаю?

Я пожал плечами, изображая скромность:

— Ну, знаешь… она мне вполне нравится.

— Вполне? — в его голосе мелькнуло раздражение. — Что значит «вполне»? Вы же связаны божественными узами. Это же значит, что… Ну… Вы же… Боги и мученики, ты что, смеёшься?

Он врезал мне прямо в руку так, что я выронил остаток заварного пирожного в грязь. Я с сожалением посмотрел на него, но продолжил идти.

— Да, Ренфис, — сказал я, наконец сдаваясь. — У нас всё очень хорошо. Даже больше чем хорошо. Всё потрясающе.

— И ты влюблён в неё?

Я злобно покосился на него, поморщив лицо:

— Да, — признался я. Не то чтобы я стыдился чувств к своей паре. Просто ненавидел вслух признавать это тому, кому раз за разом клялся, что никогда не влюблюсь. Это было, мягко говоря, неловко.

Ренфис засиял, его улыбка заняла почти всё лицо.

— Я так и знал!

— Только попробуй ещё слово сказать, — рыкнул я. — Я не собираюсь обсуждать свою личную жизнь, как какой-нибудь пастух.

Он нахмурился:

— Пастухи сплетники?

— Да. Ты бы удивился, какие скандальные вещи знают скучающие пастухи. Особенно в предгорьях Мелких Гор.

— Хм. Кто бы мог подумать. Живи век - учись век. Так что… ты и Саэрис. Влюблены. Это волнующе.

— Отвали, Рен, — проворчал я. — Лучше поговорим о твоей вспышке из-за Тала. Хочешь?

Это его осадило. Я почти пожалел, что заговорил об этом. Но напряжение всё ещё висело между нами, несмотря на шутки о Саэрис, и кому-то надо было его развеять. Чем быстрее, тем лучше.

Мой брат опустил голову, задумавшись, пока мы поднимались по склону. Ночью выпал снег, и свежий слой порошка укрыл замёрзшую грязь и чёрные обугленные следы, изрывавшие землю.

— Я знаю, что у меня слепое пятно, когда речь заходит о нём, — наконец сказал он. — Я знаю, тебе сложнее его ненавидеть, чем мне.

— Здесь вообще все очень непросто, — пробормотал я. — И как бы сильно мы ни хотели видеть всё в чёрно-белом цвете, почти ничего таким не бывает. Ты сам меня этому научил.

— Знаю, знаю. — Его дыхание клубилось вокруг, пока он прокладывал путь по рыхлому снегу. — Но зверства, которые он совершал по приказу Малкольма… — Он покачал головой, не в силах принять это.

— Ты знаешь, что я скажу.

— Знаю, — тихо согласился он. — И я понимаю. У него не было выбора. Если Малкольм приказывал, он должен был подчиняться. Но он вообще не должен был оказаться в такой ситуации, разве нет?

И вот к чему всё сводилось: к той ночи, когда Таладей должен был присоединиться к нашему братству и по глупости выбрал смерть. Я вновь прожевал боль того воспоминания, неприятно ощущая, как меня швырнуло назад, в прошлое.

— Значит, ты никогда не совершал ошибок? — мягко спросил я. — А я да. Слишком много, чтобы их сосчитать.

Мой брат издал недовольный звук, прочистил горло. Он промолчал, но я уже знал ответ. Было множество решений, которые он бы изменил, будь у него такая возможность. Достаточно резких слов, которые он бы взял назад. Тысяча случаев, когда он бы выбрал другой путь, зная, к чему приведут его действия. Но смотреть назад и желать изменить прошлое — бесполезно. Этим занимаются дураки и политики. Воин не может позволить себе такую роскошь.

— Вот что я хочу у тебя спросить, — сказал я. — Помимо решения пойти за Малкольмом, что бы ты сделал на его месте? В ту ночь у ворот Аджуна. Фоули ведь был и его другом когда-то. Если бы ты нашёл меня там, лежащим в снегу со сломанной шеей, умирающим… что бы ты сделал?

Он поморщился, обдумывая, но недостаточно долго, чтобы убедить меня, что он действительно раздумывал.

— Я бы позволил тебе уйти. Мы Проэлия, Фишер. Наше единственное предназначение сражаться с ордой, а не вступать в её долбаные ряды.

Я дал ему поворчать, пока мы взбирались на холм. Потом тихо спросил:

— Ты в этом уверен?

Острый порыв ветра прорезал мои кожаные доспехи, потрепал волосы. Я посмотрел на Рена, ожидая увидеть раздражение из-за моих расспросов, но его рот был приоткрыт от изумления. Он смотрел вниз, на противоположный склон…

…на лагерь

…и на абсолютное разрушение, раскинувшееся перед нами.

Иррин никогда не был городом. Он был живым организмом. Подвижным. Он рос и менялся. Там, где вчера не было ни одного шатра, сегодня мог появиться целый новый сектор лагеря. Но сейчас шатров не было вовсе. Лагерь лежал в руинах. Там, где когда-то стоял Иррин, прижавшись к берегам Дарна, теперь зиял обугленный кратер, тянувшийся дальше, чем мог охватить взгляд. Над тлеющими участками земли поднимался дым, огненные угли всё ещё светились под завалами.

Обугленные доски.

Лоскуты ткани.

Брошенные мечи, почерневшие в грязи.

Мы не учуяли запаха дыма. Слишком холодно, чтобы что-то пахло, да и внимания мы не обращали.

Мы не услышали тишину.

Лагерь был уничтожен. Таверна исчезла. Оружейная. Всё. Остался только чёрный пепел и кости.

— Какого же хрена… во имя всех святых богов? — выдохнул Рен.

Я открыл рот, но ничего не сказал.

Здесь размещалось одиннадцать тысяч воинов. Возможно, больше. А теперь от них почти не осталось следов. Мёртвые были, да. Но недостаточно костей, чтобы объяснить исчезновение всех, кто называл Иррин домом.

Это было невозможно.

Скудная растительность вдоль реки превратилась в пепел. Лишь огромный дуб уцелел, тот самый, к которому мы вчера привязали пожирателей, перед тем как я отправился в Аммонтраейт, чтобы показать Саэрис и Талу головы тварей, которых мы сражались, чтобы добить.

Их тела всё ещё были привязаны к дереву, но что-то изменилось. Конечности пожирателей срослись с грубой корой, плоть вплавилась в ствол. Их кожа стала серой и тусклой, покрытой тонкой сетью чёрных лоз, опутавших дуб и душивших его. У основания дерева из земли вырывались почерневшие корни, толстые, как рука воина, тянулись по земле футов на тридцать, прежде чем снова уйти под землю. На корнях виднелись глубокие зарубки, будто кто-то пытался перерубить их топором, но не смог.