Заметив работу механизмов тоталитаризма и промывания мозгов, мы должны сразу же обращать особое внимание на вероятность возникновения насилия в этой ситуации. С учетом закрытости, герметичности[605] и секретности этих систем на передней план выходит проблема его обнаружения. В случае сексуального насилия над детьми и домашнего насилия заметен некоторый прогресс: органы здравоохранения и образования направляют усилия на поддержку жертв, предание огласке случаев насилия и на попытки преодолеть связанное с ним общественное порицание. В процессе принимают участие врачи, учителя, социальные работники и полиция. Например, в Миннеаполисе последняя обязана задержать предполагаемого правонарушителя, если есть достаточно оснований, указывающих на бытовое насилие, — заявление жертвы необязательно. Данная практика продемонстрировала гораздо большую эффективность в предотвращении повторных случаев бытового насилия, чем простая беседа с полицейскими или отлучение ими преступника от жертвы во время происшествия[606]. Успех метода, скорее всего, заключается в том, что он избавляет жертву от необходимости самостоятельно заявлять о насилии в полицию, что в абьюзивных отношениях зачастую невозможно. Аналогичные подходы (и сознательность граждан) можно было бы использовать и в случае культов.

В Великобритании вступают в силу более прогрессивные законы об уголовной ответственности за психологическое бытовое насилие (его еще называют насильным контролем) и физическое насилие[607]. Однако даже эти меры ограничиваются «семейными и личными отношениями». Остается надеяться, что действие этих законов распространится и на другие группы, где происходит психологическое насилие над людьми. Во Франции уже принят закон Абу — Пикар, предусматривающий наказание за «манипуляции разумом».

Что касается группового насилия, сам факт жалоб на него и определение группы как закрытой и тайной системы должны стать тревожным сигналом для властей, предупреждением, что необходимо приложить больше усилий к расследованию случаев насилия и предотвращению новых преступлений. Примером таких «звоночков» может послужить история культа «Дом молитв» из Атланты. Там практиковалось систематическое избиение детей: так, одного мальчика избили за то, что он общался со своей мамой, которую выгнали из секты. Многие родители из этой группы отказывались забирать детей из органов опеки, когда слышали, что им не позволят отдавать их лидеру на истязание палками и ремнями[608]. Люди, знакомые с тоталитарными системами, не увидят в этом ничего нового — только предсказуемый результат действия закрытой, изолированной структуры. Заметив у группы признаки тоталитарности, следует начать активно искать подобные эпизоды насилия, а при их обнаружении — решительно действовать, требуя защиты прав человека для последователей культа, а не заниматься бесполезной демонизацией их воззрений, какими бы абсурдными они нам ни казались. Сама тоталитарная манера функционирования системы воззрений и присущие ей харизматичность и авторитарность должны быть подсказкой: здесь происходит насилие над людьми, оно осуществляется тайно, а жертва лишена возможности понимать это, сопротивляться обидчику и сбежать от него. Поэтому необходимо создать законные механизмы, которые позволят людям извне вмешиваться в жизнь сект, чтобы наблюдать за ними и останавливать насилие, происходящее внутри. А пока правосудие может полагаться только на смелость бывших последователей культа, решающих дать показания, как, например, в случае с секретными данными о насилии над детьми в секте свидетелей Иеговы, о которых мы начинаем узнавать благодаря судебным разбирательствам в США и расследованию австралийской Королевской комиссии[609].

В период написания этой книги в британском академическом сообществе не стихали споры по поводу того, нужно ли тщательно проверять приглашаемых спикеров, которые проводят лекции и семинары для студентов наших университетов. С одной стороны, преподаватели высших учебных заведений выступают против этого: для них важны свобода слова и автономия университетов. С другой стороны, правительственные чиновники и граждане хотят положить конец неограниченному доступу экстремистских организаций к университетам и студентам[610]. Молодые люди все еще подвержены воздействию вербовщиков: никто от него не защищает и не предупреждает о нем. А университеты во всем мире в целом давно подтвердили, что они благоприятнейшая среда для распространения экстремизма. Поэтому я предлагаю отказаться от противопоставления свободы слова цензуре и перевести споры в русло противопоставления свободы слова навязыванию идей — тому, чем занимаются организации, использующие принуждение для вербовки и удержания последователей. Это нельзя назвать свободой слова.

Разница между навязыванием и свободой слова станет понятна только тогда, когда социальные институты смогут договориться о том, как определять тоталитарные организации, и продемонстрируют готовность сделать это (проникнуть «под шкуру» группы). На самом деле мы уже умеем распознавать культы, у нас достаточно оснований для этого, но знания не распространяются. Как я уже говорила, они активно подвергаются критике со стороны небольшой, но громогласной группы ученых, исследующих «новые религиозные движения» с позиции культурного релятивизма. Именно такие люди сдерживают прогресс в этой области. Кроме того, у многих нет необходимого опыта работы в этом направлении, поэтому в первую очередь нужно сосредоточиться на «обучении учителей». Однако идентификация тоталитарных групп и привлечение их к ответственности, а также наблюдение за их активностью и взаимодействием как с последователями культа, так и с людьми извне — очень важный шаг по защите общества. Помимо всего прочего, мы обязаны научить студентов распознавать навязывание идей и сопротивляться ему.