Ханна Арендт говорит, что обмен историями в обществе (как в упомянутых выше примерах) помогает людям раскрыться и лучше понять друг друга. Отражение нас в других, возможность видеть и слышать друг друга наделяют каждого из нас смыслом жизни, позволяют быть услышанными. Голос изолированного человека нельзя услышать. Истории могут быть о чем угодно — о человеке или о каких-то событиях в мире, но они обязательно отражают уникальную точку зрения рассказчика. «Предстояние других, которые видят, что мы видим, и слышат, что мы слышим, удостоверяет нам реальность мира и нас самих…»[581] Афроамериканская поэтесса Джун Джордан в своем стихотворении «Молодому поэту»^{64} говорит об этом так:

В своей биографии Нельсона Манделы Энтони Сэмпсон описывает несколько иной взгляд на этот вопрос. Говоря о важности взаимопонимания между людьми, он замечает:

В воспитании Манделы присутствует африканское понимание человеческого братства, или ubuntu, которое подразумевает под собой взаимную ответственность и сострадание. В своих речах он часто использовал поговорку «Umuntu ngumuntu ngabantu», которую можно перевести как «Человеком человека делают другие люди» или «Без поддержки других людей ты ничто». Схожую идею можно обнаружить и в других удаленных от городов поселениях во всем мире, но африканцы определяют ее более четко, противопоставляют индивидуализму и беспокойности белых. Поэтому ubuntu еще несколько десятков лет занимала значительное место в африканской политике. Как о ней в 1986 году сказал архиепископ Туту, «это слово означает доброту, сострадание, радушие, открытость, уязвимость, доступность для других и понимание того, что вы связаны с ними в один узел жизни»[583].

Чжан Пэнчунь, один из составителей Всеобщей декларации прав человека, похожим образом рассуждал о значении китайского слова «жэнь» во время обсуждения проекта этого важного документа. «В дословном переводе с китайского это слово означает „широта мышления двух человек“, но на более литературный язык его можно перевести как „сострадание“ или „понимание своих собратьев“[584], а также „способность смотреть на вещи не только со своей точки зрения, но и с позиции другого человека“[585]». Неважно, говорим мы о семье, сообществе, нации или обо всем мире: людьми нас всегда делают люди. И мы лучше узнаем друг друга, когда делимся своим опытом и прислушиваемся к другим.

Арендт заявляет, что этот обмен историями и опытом предполагает существование нескольких истин, множества точек зрения: это диалог, в который вступают люди, придерживающиеся разных мировоззрений, чтобы понять окружающий их мир. Однако речь идет не о релятивизме: эти точки зрения связаны с чем-то реальным, не все является социальным конструктом. Арендт прибегает к притче о слоне и слепых мудрецах. Суть ее в том, что каждому слепому нужно общаться с другими, чтобы выйти за рамки своего ограниченного восприятия слона: один из них осязает только хобот животного, другой — его бивни, третий — мягкие, огромные уши, четвертый — большие и жесткие ноги, а пятый — гибкий кожистый хвост. Но только разговаривая друг с другом и делясь своим восприятием, они могут надеяться получить хотя бы приблизительное представление о том, как на самом деле выглядит это величавое животное (которое существует само по себе, независимо от того, каким его представляет каждый мудрец). Именно такое общение и взаимодействие лежит в основе этой идеи. А место встречи, в котором мы можем общаться, — публичное пространство. По этому поводу Арендт писала: «Действительность публичного пространства возникает из одновременного присутствия бесчисленных аспектов и перспектив, в которых предстает общее…»[586] Цивилизованное общество — место, в котором мы можем поддерживать или возродить такое пространство, собрав людей (то есть выводя их из изоляции) для обсуждения вопросов и активного участия в плюралистическом обществе.

Плюрализм, продолжает Арендт, гарантирует каждому человеку право на обладание уникальной точкой зрения на окружающую действительность. Благодаря этому многообразию мировоззрений мы можем приблизиться к совместному пониманию реальности:

Факт человеческого плюрализма, основополагающее условие поступка, равно как и речи, проявляется двояким образом, как однородность и как разность. Без однородности не было бы никакого взаимопонимания среди живых, никакого понимания мертвых и никаких планов относительно мира, населенного уже не нами, но все-таки еще подобными нам. Без разности, без абсолютного отличия каждой личности от любой другой, какая есть, была или будет, для взаимопонимания не было бы нужды ни в языке, ни в поступке; знаков и возгласов хватило бы, чтобы при нужде указать другому на одинаковые у всех, всегда остающиеся тождественными потребности и нужды[587].

Только слушая других и разговаривая с ними, мы можем создать и услышать разные истории, которые позволяют нам обрести коллективный образ слона из притчи. Это Арендт называет «здравым смыслом»:

Единственное, по чему мы узнаем и можем измерить реальность мира, это его общность нам всем, и здравый смысл стоит так высоко по рангу и весомости в иерархии политических качеств, что он есть то общее чувство, которое встраивает наши другие пять чувств и радикальную субъективность чувственной данности в объективно всеобщее и именно потому действительное. Благодаря этому общему чувству, так называемому здравому человеческому смыслу — чья «здравость» с такой исключительностью привязана к действительности мира, что теряет всякий «смысл» при любой попытке через рассуждение выйти за пределы реально данного, — мы всякий раз решаем, присуща чувственным восприятиям реальность или нет; и исключительно ему мы обязаны тем фактом, что чувственные восприятия вообще передают действительность, а не просто регистрируются как нервные возбуждения или ощущения сопротивления. Заметное ослабление этого здравого общечеловеческого смысла и явное разрастание суеверий и легковерия всегда указывают на то, что общность мира внутри определенной человеческой группы распадается, нарушено ориентирующее нас в мире чувство действительности, люди отчуждаются от мира и начинают уходить в свою субъективность[588].

Обмен историями, плюрализм и здравый смысл — своего рода публичные виды общения, для которых характерно все то же, что встречается в отношениях надежной привязанности: открытость, гибкость и отзывчивость коммуникации, которые резко контрастируют с навязыванием убеждений.

В сложном обществе активное участие в обмене историями может быть способом восстановления свободного пространства как между людьми, так и между культурами. Это — часть процесса создания «паутины связей», основного метода ослабления изоляции в атомизированном обществе и средством профилактики тоталитаризма[589]. «Паутина» объединяет людей в публичном пространстве, связывая их открытыми, гибкими и поддерживающими отношениями, — все это прямо противоположно процессу сдавливания последователей культа в тоталитарной среде, где есть только одна разрешенная точка зрения и нет пространства для свободной коммуникации. На самом деле для возникновения диалога свободное пространство и различия между людьми обязательны. Не будь мы разными, нам просто было бы не о чем разговаривать друг с другом.

Определение идентичности как отличности от других (как это делают фундаменталисты, националисты и приверженцы политики идентичности) может привести нас к закрытой, изолированной системе, придерживающейся соответствующих абсолютистских ценностей. Возникает абсурдная ситуация: каждая из подобных систем заявляет, что обладает единственной Истиной. Такая реакция порождается страхом. Но рассмотрение идентичности как особенной части сложного и постоянно меняющегося целого, где особенности одного человека, непохожесть на других — неотъемлемая часть всеобщего разнообразия, может помочь нам преодолеть противоречия, которые не дают всем собраться за одним столом.

Рассказывание историй при помощи литературы, исторических свидетельств или прочих средств — проверенный временем метод обучения[590]. Опыт жертв пыток, свидетельства ветеранов боевых действий, военнопленных, беженцев, выживших в концентрационных лагерях, пострадавших от насилия в отношениях, рабства или проституции — изучение всех этих историй вкупе с деятельностью активистов и интенсивными научными исследованиями позволило осведомить людей о насилии и его последствиях[591]; узаконить движения, которые помогают жертвам восстановиться и просвещают общественность, а также изменить некоторые социальные нормы.