Люди, не признающие достоверность и ценность этих свидетельств — от отрицателей холокоста в глобальном плане до небольших групп социологов, ведущих ожесточенные дебаты с коллегами[577], только замедляют процесс изучения тоталитарных систем. Отрицание перекладывает всю вину на жертв и мешает важному процессу борьбы с диссоциацией, от которой пострадали эти люди. Примо Леви писал, что «возвращался из концлагеря с абсолютным и патологическим обвиняющим нарративом»[578]. Больше всего он боялся, что ему никто не поверит, и действительно: многие сомневались в правдивости его истории. Вот как он сам описывал свою задачу по поддержанию связного нарратива в рассказах о своем прошлом:

Когда я описывал трагичную обстановку Освенцима, я намеренно говорил в спокойной и объективной манере свидетеля, а не жалобным тоном жертвы или озлобленным голосом человека, ищущего возмездия. Я считал, что мои слова будут звучать правдивее, если покажутся слушателю объективными и лишенными сильных эмоций; только так в вопросах правосудия очевидец может выполнить свою задачу, которая заключается в подготовке сцены для судьи. А судьи — вы, мои дорогие читатели. Тем не менее я не хотел бы, чтобы мое воздержание от открытых оценочных суждений восприняли как всепрощение. Нет, я не простил виновников этих преступлений и не прощу ни одного из них, пока он не докажет мне (поступками, а не на словах, и сейчас, а не через сто лет), что осознал преступность своих действий… и что полностью осуждает их[579].

Мы должны не отрицать истории таких людей, а возвести их самих в ранг героев. Некоторые из них уже добились признания в виде разнообразных наград и эфирного времени, пока другие тихо рассказывают миру о своем опыте. Однако большинство страдают в тишине или остаются в тоталитарной системе: не имея эмоциональных, материальных и социальных ресурсов, люди не могут поведать нам свои истории. Поэтому лишь те, у кого был доступ к поддержке, способны показать нам жизнь в изолированных, тайных, опасных и невыносимых социальных системах, говоря как за себя, так и за тех, чей голос мы не можем услышать. Выжившие стремятся привлечь к ответственности виновных, чтобы не дать им испортить жизнь другим людям. Они — герои борьбы с тоталитарными системами. Благодаря их историям мы знаем, что происходит в этих закрытых и безмолвных мирах. Мы обязаны слушать их. Кто еще нам такое расскажет?

Если мы не будем прислушиваться к выжившим, результатом станет укрепление позиций абсолютистских, исключительных идеологий, окутывающих структуры, которые душат тех, кто находится внутри. Когда от людей требуют подчинения единственной Истине, как это делают в сектах, таким образом «разрушая всякое свободное пространство между людьми и насильственно сдавливая их друг с другом»[580], личное мировосприятие каждого человека отвергается и мы теряем ценные знания, которые он мог бы нам передать.