Признавая, что сопротивление отнюдь не абсолютный или гарантированный метод, Лифтон дает следующее определение методам сопротивления, к которым прибегали бывшие заключенные: «Это обретение понимания, размышления о природе происходящего, осознание того, что человеком манипулируют»[495]. Понимание процесса манипулирования не наделяет человека неуязвимостью, но все же помогает ему «справиться с ужасом перед неизвестностью и чувством беспомощности — двумя основными стимуляторами тревожности, на которых строится весь процесс промывания мозгов»[496]. Эти ужас и беспомощность и представляют собой чувство неразрешимого страха, которое люди испытывают, находясь в отношениях с дезорганизованной привязанностью. Пожалуй, это ключевой момент идеи Лифтона: избавление от неразрешимого страха подобным образом — то есть благодаря принятию решения, к которому приводит понимание ситуации, — позволяет человеку избежать диссоциации и сознательно мобилизовать другие методы сопротивления. Это указывает на важность превентивного просвещения, основанного на понимании механизмов манипуляции.

Избегание эмоционального участия. Этот метод предполагал избегание эмоциональной связи с мучителями или с «групповой структурой камеры заключения», которая могла еще сильнее втянуть пленного в тюремный мир и привела бы к стиранию личных границ в дезорганизованных отношениях. Сопротивляющиеся заключенные старались держаться как можно дальше от процесса преобразования мышления. Хакобо Тимерман, политический заключенный времен «Грязной войны» (государственного терроризма военной диктатуры) в Аргентине, так описывает свой опыт:

Я пытался сконцентрироваться на [воображаемой] профессиональной деятельности, отключиться от всего происходящего вокруг и моих мыслей об этом… Иногда что-то в этом механизме давало сбой, и мне приходилось тратить несколько часов на его повторное налаживание. Причины были разные — неотступная физическая боль после побоев на допросе, голод, потребность услышать человеческий голос, поговорить с кем-то, углубиться в воспоминания. Но мне всегда удавалось починить механизм отстранения, не позволявшего мне стать жертвой другого механизма, который срабатывал с заключенными в одиночке, страдавшими от пыток: это заставляло их чувствовать связь с мучителями[497].

Этот метод сопротивления похож на описанное Срауфом[498] поведение детей с надежной привязанностью, которые избегают обидчиков, стараясь держаться от них подальше.

Поскольку полное избегание в условиях концентрационного лагеря невозможно, нейтрализующий подход становится основной опорой сопротивления. В отличие от агрессивной конфронтации, которая привела бы только к усилению давления на заключенного, техники нейтрализации способствуют его ослаблению. Одним из распространенных средств нейтрализации был юмор: он помогал снизить уровень напряжения, тревоги и вины, которые очень важны для промывания мозгов. Хорошая шутка — прекрасный способ сопротивления^{50}. Поэтому многие тоталитарные системы отличаются открытой нетерпимостью к настоящему юмору. Гуманный стоицизм, своего рода пассивное сопротивление, тоже оказывал нейтрализующий эффект[499].

Укрепление идентичности, веру в себя или в свои прошлые воззрения (какими бы они ни были) Лифтон называет самой важной техникой сопротивления. Она может выражаться в ведении дневника, сочинении и заучивании стихотворений, отстаивании своих религиозных убеждений[500]. Примо Леви в своей книге «Канувшие и спасенные» также замечает: «не агностики, приверженцы той или иной веры, меньше подпадали под обаяние власти»[501]. Это укрепление идентичности можно рассматривать в тесной связи с надежной привязанностью: люди с надежным типом наделены строго выраженным, но гибким самовосприятием, как доктор Эрнст Б., о котором мы говорили выше. Однако нельзя путать укрепление идентичности и негибкую систему убеждений человека с избегающей привязанностью. К укреплению идентичности также можно отнести и поддержание интернализованных привязанностей: так, Арн Чорн Понду приказали не думать ни о чем, кроме «любви к Ангка». Но, говорит он, «в глубине души я сохранил дверь, которая всегда была заперта, — за ней я прятал свою семью»[502]. Но это далеко не беспроигрышная стратегия — вот что случилось с Арном из-за непрекращающегося состояния страха:

Я больше не вижу их. Не могу вспомнить их лица.

Все это время я так старался спрятать их, а теперь не могу найти. Все эти разговоры красных кхмеров о забвении… Каждый раз я думаю, что могу не подчиняться им, каждый раз я поддерживаю в голове живой образ моей семьи. Но сейчас красные кхмеры — они победили. Они убили мои воспоминания о семье[503].

Групповое инакомыслие — дополнительный способ борьбы с тоталитарной системой[504]. Этот очень важный фактор, влияющий на способность человека давать отпор, появляется вместе с зарождением группы «диссидентов», которая возникает (в основном тайно) внутри структуры тоталитарной группы, но существует отдельно от нее. Такая группа может поддерживать сопротивление последователей. Члены групп инакомыслящих — я называю их островками сопротивления — создают «безопасное пространство», где сохраняется определенный уровень «открытости» и где они могут себе позволить хоть немного побыть собой.

Лифтон указывает на необходимость поддерживать баланс между гибкостью и тоталитарностью характера. В отличие от явно повинующихся, явно сопротивляющиеся заключенные (предположительно имевшие избегающий тип привязанности) действительно обладали определенной силой воли, но им недоставало гибкости мышления для открытого анализа и пересмотра своего опыта после освобождения. Откровенно дезориентированные продемонстрировали больше разборчивости в принятии и отвержении навязываемых идей. Однако Лифтон также подчеркивал, что «ни один [из трех видов реакций] не был связан единственным образом с ограниченностью, силой или мужеством человека»[505].