Надежную привязанность нельзя считать безотказным способом защиты от тоталитаризма, но, повторю, анализ типа привязанности человека, сформировавшийся у него до вступления в секту, — любопытный способ взглянуть на то, по каким разным траекториям движутся последователи в этих угнетающих и опасных системах. По очевидным соображениям это сложная область для исследований, но я постараюсь изложить некоторые предварительные идеи.

У меня есть исследование, посвященное жизни матерей в сектах. Я описала определенную модель сопротивления:

Женщина может внутренне не соглашаться с действующими в группе порядками, но внешне она подчиняется им, чтобы ослабить давление, которое на нее оказывается… Возможно, ее постоянно одолевает негодование, а в группе ее считают плохим последователем[482].

Такие матери стараются оказывать сопротивление мучителям (по крайней мере мысленно). Это напоминает поведение детей с надежным типом привязанности, когда они вынуждены иметь дело со сверстниками, у которых сформировался избегающий тип: они тоже стараются держаться подальше от обидчика, а если не получается — дают ему отпор[483]. Так предотвращается динамика травли. Есть и те, кто в открытую задает вопросы, высказывает сомнения и возражения, а также пытается защитить других членов группы. Я предполагаю, что такое защитное поведение связано именно с надежным типом привязанности: оно с большей долей вероятности может привести некоторых девушек к довольно быстрому уходу или исключению из тоталитарной группы. Вполне естественно, что, давая отпор группе, последователь культа рискует быть наказанным. Тем не менее другие члены системы, до вступления тоже обладавшие надежной привязанностью, могут просто подчиняться требованиям лидера и быть добросовестными, но, возможно, менее жестокими, чем прочие участники группы.

Изначально тревожный тип привязанности может быть связан с тем, что последователь культа быстрее и охотнее принимает роль жертвы и, вероятно, больше стремится сблизиться с харизматичным тоталитарным лидером. Изучая матерей с подобной привязанностью, я пришла к выводу, что «некоторые из них могут подавлять свои представления о том, что такое „хорошо“, полностью принимая идеологию группы, но все же подсознательно они сохраняют свое видение добра и зла… Зачастую их считают „хорошими“ членами секты»[484]. Такие последователи больше готовы мириться с «травлей» со стороны предводителя группы и более склонны к интернализации унижения. Описываемая Лалич история Мириам показывает, как такое может произойти с участником политической группы:

Вскоре Бакстер начал обвинять и саму Мириам в том, что она позволила отступнице [Хелен] проникнуть в группу… Мириам так и не смогла пережить это унижение. Несмотря на то что она была первой участницей группы, ее организатором, а также начитанной и трудолюбивой активисткой, ее больше никогда не назначали на ответственные посты в организации. Продвижение негативного образа Мириам стало первым шагом многолетней кампании Бакстера по дискредитации, осуждению, унижению и — в некоторых случаях — исключению двенадцати членов группы, принимавших участие в ее создании. На деле из группы исключили восьмерых «ветеранов». А остальных разжаловали и поставили на низкоуровневые, неруководящие должности: о них говорили, что они некомпетентные, но верные последователи (курсив мой. — А. С.)[485].

Согласно ряду исследований жертв домашнего насилия, тревожная привязанность коррелирует с предрасположенностью стать жертвой насилия^{48}.

Изначально жертвы культов с избегающей привязанностью также имеют высокие шансы стать «хорошими» последователями, так как они легко впитывают идеологию и поэтому могут стать компетентными и преданными лидеру. Как правило, именно из них (и из тех, кто изначально обладал дезорганизованным типом привязанности) получаются будущие заместители. В моей группе у предводителя была помощница, которую мы знали как «Дебби»: у нее была характерная жесткая и холодная манера выполнения приказов лидера. «Дебби» полностью подходит под описание авторитарной личности, данное Адорно: она безропотно подчинялась тем, кто был выше ее по рангу, и ни во что не ставила тех, кто был ниже[486]. Согласно исследованиям Срауфа и его коллег, избегающие (отвергающие) дети склонны травить своих тревожных (амбивалентных) сверстников[487], тогда как те, у кого развита надежная привязанность, пытаются защитить жертв травли.

Ключом к сопротивлению становится умение развивать и поддерживать доверительные отношения для сохранения интеграции мышления и чувств, а также способность действовать независимо от других и по возможности избегать стирания личных границ и отождествления с угнетающей системой.

Исследуя психологические особенности бывших пленных китайских концентрационных лагерей, Лифтон выделил три категории людей согласно их реакции на тоталитарное окружение и программу промывания мозгов: откровенно дезориентированные, явно повинующиеся и явно сопротивляющиеся[488]. Эта классификация также предполагает взаимосвязь с ранее сформировавшимся у человека типом привязанности. Для своей работы Лифтон собрал рассказы самих военнопленных, на основании которых он и вывел эти три категории.

Откровенно дезориентированные (это самая распространенная реакция) в ходе бесед после освобождения «понимали, что на них оказала влияние коммунистическая пропаганда, и каждый из них желал переосмыслить свои воззрения и самовосприятие»[489]. Пленные из группы откровенно дезориентированных, несмотря на то что, будучи в лагере, они подчинялись действующим там правилам и даже изменили некоторые свои взгляды, впоследствии продемонстрировали осознанность, открытость и гибкость при попытках разобраться в произошедшем с ними. Этот процесс схож с развитием связного нарратива^{49} у людей с надежной привязанностью. Пребывание в лагере для военнопленных, где они постоянно подвергались физическому и психологическому принуждению, ограничило их способность активно сопротивляться (в отличие от них дети с надежной привязанностью открыто противостояли травле и ее зачинщикам). Однако пленные из этой категории отличаются тем, что они открыто и осознанно пытаются справиться с последствиями преобразования мышления, которому их подвергли: это может быть признаком наличия у них надежного типа привязанности до попадания в лагерь.

К явно повинующимся относились те, «кто попадал в новостные заголовки, кто возвращался из лагерей с „промытыми мозгами“, как это громко называли»[490], и кто с энтузиазмом распространял коммунистическую идеологию после возвращения домой. Однако через некоторое время после освобождения у них все-таки появлялись сомнения, и тогда их реакция становилась похожей на реакцию откровенно дезориентированных. По всей видимости, поведение людей из этой группы связано с тревожной привязанностью: подчинению своему обидчику, пусть это подчинение и временное. В итоге к этим военнопленным все же возвращались их прежняя личность и прежние воззрения, но без осознанного восстановления связного нарратива.

Явно сопротивляющиеся заключенные, покидая лагерь, «осуждали жестокость коммунистического преобразования мышления»[491] и в целом отрицали фактическое влияние этого процесса на них самих. Однако это мнимое «сопротивление» не совсем то, чем оно пытается казаться. Лифтон считает, что отпор заключенных из этой категории основывался на твердой, несгибаемой уверенности, которую, правда, их пленителям зачастую удавалось сломить и «в определенной степени проникнуть в саму… основу их мировоззрения и [начать] заменять ее своими идеями»[492]. В качестве одного из примеров Лифтон приводит историю доктора Бауэра, который был приверженцем нацистской идеологии. Его непоколебимая уверенность в правильности этой другой тоталитарной идеологии действительно отчасти помогла ему «сопротивляться». Однако Лифтон также описывает, как навязывание подобным людям новых радикальных идей иногда приводило к довольно неожиданным последствиям: они погружались в новую тоталитарную идеологию гораздо позже. Основная характеристика группы очевидно сопротивляющихся — попытки бороться с одной тоталитарной идеологией при помощи другой. Кроме того, доктор Бауэр и еще один заключенный, тоже относящийся к очевидно сопротивляющимся, в разное время брали на себя роль авторитарного предводителя группы, которого боялись и ненавидели другие военнопленные. Такая модель поведения очень похожа на то, как себя ведут заместители лидеров или «булли» с избегающим типом привязанности.

Этот «фальшивый» метод сопротивления Лифтон называет псевдосилой, и она может быть потенциально опасной для психики:

Я говорю о неспособности человека мысленно смириться с воздействием, которое на него оказывает преобразование мышления, и о его потребности использовать психологические механизмы отрицания и подавления для отказа от своей неуместной «слабости»[493].

Таким образом, последствия преобразование мышления (или промывание мозгов) — те самые демоны, с которыми очевидно сопротивляющийся должен бороться при помощи тоталитарных методов.

Совершенно иным примером сопротивления может послужить доктор Эрнст Б., о котором Лифтон пишет в своей книге «Врачи нацистской Германии» (The Nazi Doctors), рассуждая, что именно позволило Эрнсту стать чуть ли не единственным врачом Освенцима, сохранившим определенный уровень человечности. Он отказывался от селекции, спас множество жизней и относился к заключенным как к людям. Тем не менее Лифтон обращает внимание на то, что, несмотря на очевидное сопротивление доктора Б. тоталитарным порядкам внутри концлагеря, у него все-таки произошла фрагментация личности — раздвоение, или появление скрытой натуры (об этом уже говорилось в главе 7), — которую, по всей видимости, можно считать универсальной реакцией человека на погружение в тоталитарную среду. Доктор Б. сохранил преданность нацизму и оправдывал некоторые идеи и действия НСДАП даже после окончания войны. Но Лифтон отмечает и другую важную деталь:

[Ему] удалось устоять перед раздвоением, необходимым для выполнения задания [по селекции]… Более переменчивый, а не постоянный по стилю общения, он, вероятно, меньше других был связан абсолютной преданностью и подчинением, которые в противном случае заставили бы его перешагнуть через себя и принять участие в селекции. В то же время его принципиальность (к которой он стремился, желая быть похожим на отца) была связана не только с его прямолинейностью, но и с порядочностью, желанием помочь и вылечить и стала частью его личностной самоидентификации[494].

Однако Лифтон подчеркивает, что экстремальные условия тоталитарной среды Освенцима в большинстве случаев сводили на нет сопротивление других врачей: поначалу многие давали отпор, но, как правило, через пару часов это прекращалось. Редко кому удавалось сохранить человечность спустя две-три недели работы в лагере.