Все указанные выше характеристики идеологии — ее исключительная природа как единственной допустимой Истины, отсутствие инакомыслия, фиктивность, «загруженный» язык и отсутствие конкретики — поддерживают периферийный, а не центральный путь мышления^{46}. Как вы узнали из главы 3, периферийная обработка информации (быстрое мышление) — это способ мышления, на которое мозг тратит меньше всего усилий. К нему мы прибегаем, когда усталость, стресс, отсутствие мотивации или времени не дают нам задействовать другой процесс — центральный путь (медленное мышление)[461]. Используя центральный путь обработки информации, мы обращаем внимание на качество выдвигаемых собеседником аргументов и оцениваем их с помощью знаний, логики и тщательного обдумывания. Но человека можно отучить от медленного мышления и подтолкнуть к использованию периферийного пути. Для этого понадобятся отвлекающие факторы, препятствующие концентрации внимания: возбуждение страха, быстрая доставка послания (и отсутствие времени на его обработку), огромное количество аргументов, качество которых оставляет желать лучшего, сложность языка послания, его перенасыщенность повторениями, а также доставка послания привлекательным человеком или «экспертом». Когда мы обрабатываем информацию периферийным путем, нас можно убедить при помощи очевидных и доступных элементов, так как мы не затрачиваем усилий на обдумывание других, более важных элементов насущного вопроса. По сути, основная задача диссоциации последователя культа — лишить его возможности использовать центральный путь обработки информации, или медленное (критическое) мышление.

Периферийные модели убеждения используются как на этапе пропаганды, так и на этапе индоктринации. Диссоциированный (или близкий к этому состоянию) последователь, находящийся под давлением разных стрессовых факторов, созданных группой (вот только некоторые из них — недосыпание, перевозбуждение, страх, отсутствие личного пространства или времени, возможно, даже недоедание), теперь не может задействовать центральный путь мышления, для которого, как я уже говорила, нужны время, возможность и мотивация для размышления об определенном объекте.

Если последователь не способен к вдумчивой оценке, необходимой для понимания того, что на самом деле представляет собой группа и чем она занимается, секта может начать внедрение в его сознание новых идей — идей, которые в нормальных условиях не выдержали бы тщательного обдумывания. Способы внедрения этих идей опираются на отвлекающие факторы периферийного пути: они передаются, часто вводят в заблуждение, могут хорошо звучать с точки зрения «загруженного» языка — но при более детальном рассмотрении становится понятно, что идеи группы не имеют никакого смысла. Их продвижением занимается привлекательный человек или эксперт (лидер или его заместители).

Видеоролики, которые ИГИЛ выкладывает в интернет, — прекрасный образчик этих моделей периферийного убеждения. В исследовании, посвященном пропагандистским роликам ИГИЛ (оно проводилось в течение одного месяца), эти методы описываются следующим образом:

Создавая нагромождение контента, за которым человеческий мозг просто физически не может уследить, медиаспециалисты «Исламского государства» пытаются помешать нам понять, что они делают.

Они выплескивают в интернет такое огромное количество информации, что становится непонятно, какой бренд они вообще пытаются создать.

На деле игиловцы просто запугивают и подавляют своих противников, попутно заманивая в свои сети самых любопытных и самых уязвимых[462].

Этот ежедневный поток контента состоит из жестоких казней (людей забрасывают камнями, обезглавливают), сменяющихся прелестными картинами сельской жизни, полной экономического процветания и райской красоты. Разумеется, нельзя не обратить внимание на то, что эта смена настроений в видеороликах также представляет собой ужас и «любовь» — два полюса, которые становятся основой для создания ситуации неразрешимого страха.

Фред Ньюмен и его культ — яркий пример того, как тоталитарные группы используют эти элементы периферийного убеждения. Ньюмен — и это при том, что его не назовешь красавцем! — позиционировал себя как эксперт с докторской степенью и опытом (пусть и своеобразным, обрывочным) преподавания в университете. Его харизма добавляла ему привлекательности как источнику знаний и опыта. Он добивался того, чтобы его последователи были постоянно чем-нибудь заняты и постоянно уставали: у них не должно было быть ни времени, ни возможности обрабатывать информацию посредством центрального пути.

В «Замысле Ньюмена» было великое множество особенностей коммуникации, которые провоцировали быстрое мышление. Членам секты неустанно мешали внимательно изучать основное содержание посланий. Такие правила взаимодействия закладывались на самых ранних этапах знакомства с группой. Вот что я обнаружила в ходе своего исследования.

Я решила пойти на пьесу «Будущее Момзена», написанную Ньюменом и поставленную его небольшим театром «Кастильо». За день до представления я зашла в театр, чтобы купить билет. Что странно, для этого мне потребовалось уделить время разговору с администратором (она была инициатором беседы — не я), во время которого я отвечала на ее вопросы. Говоря о пьесе, посвященной немецкому драматургу, она сказала: «Постановщик [Ньюмен] советует не пытаться понять язык, а просто наблюдать за происходящим на сцене». Я спросила, на немецком ли языке поставлена пьеса, и получила следующий ответ: «Нет, на английском, просто она очень сложна для понимания». Придя на само представление, я увидела — сначала в программке, а потом и в видеоролике, который нам показали до начала пьесы, — повторение того же послания: «ДЕЛАЙТЕ ВИД, ЧТО ПОНИМАЕТЕ СЛОВА; СЛУШАЙТЕ МУЗЫКУ; СМОТРИТЕ, КАК ТАНЦУЮТ АКТЕРЫ[463]».

Это предупреждение настраивало зрителя на то, что язык будет ему непонятен (так и вышло), и перенаправляло его внимание на вторичные, неязыковые элементы постановки — на музыку и танцы. Таким образом, зрителям предлагалось отключить центральный путь восприятия языка постановки. У себя в блокноте я записала: «Реплики актеров представляли собой бесконечный поток слов, на котором было невозможно сосредоточиться. Они говорили о Берлинской стене, Марксе, евреях, экзистенциальных вещах. В большинстве случаев я просто ничего не понимала. Нагромождение быстрых и непонятных реплик сопровождалось отвлекающими внимание танцами девушек (все они были „ветеранами“ культа — как неожиданно!). На одной из них было облегающее серое трико, а на другой — прозрачное летнее платье и колготки золотистого цвета. Во время диалогов они танцевали, причем делали это очень сексуально. Выглядело это в высшей мере глупо и непонятно, но, возможно, для наивного зрителя в этом действе и было что-то глубокое и „постмодернистское“».

Как видите, отвлечение внимания от языка пьесы было ключевой характеристикой этого представления. Как единичный случай это, может быть, и не заслуживает особого разбирательства (в конце концов, театр — место для экспериментов, там постоянно играют с тем, как зритель воспринимает язык, и постоянно манипулируют его вниманием). Однако в общем контексте «Замысла Ньюмена» постановки «Кастильо» становятся еще одним кусочком мозаики: как группа использует язык в качестве «проводника» тотальной идеологии. Письменная речь Ньюмена — еще одна область, задействующая периферийные модели убеждения. Его работы не только полны абстракций, повторений, порочных кругов и своего рода псевдологики — в них еще и постоянно встречаются конструкции в скобках. Для интереса давайте полистаем раннюю работу Ньюмена «Манифест о методе» (A Manifesto on Method) и выберем более или менее случайно всего одно предложение. Что же мы видим? Сразу несколько скобок. А сама работа написана в духе его марксистских воззрений того периода:

Буржуазное мышление (восприятие) — это отчужденное, но продуктивное использование мыслительного процесса (при помощи отчужденных, но продуктивных мыслительных средств производства) для создания интерпретативных воззрений (точнее, систем воззрений), которые соответствуют (буржуазной концепции) реальности[464].

Скобки — зачастую многочисленные — не выполняют задачу прояснения и не делают текст более доступным: напротив, они помогают отвлечь читателя и скрыть от него смысл. Каждая новая такая конструкция нарушает поток мыслей в рамках предложения. В итоге человек просто перестает искать смысл в написанном — он только сильнее запутывается. А еще это очень скучно. Поэтому в итоге читатель либо сдается, либо принимает компетенцию Ньюмена на веру.

Такая манера писать — с использованием отвлекающих маневров и чрезвычайной сложности — уводит читателя от внимательного анализа важных аргументов в сторону менее энергозатратной обработки информации через периферийный путь правого полушария. Нет, я вовсе не хочу сказать, что всегда нужно запускать медленное мышление левого полушария мозга. Разумеется, когда мы слушаем музыку, которая вызывает у нас сильные эмоции, или растворяемся в «океаническом чувстве»[465] при виде пейзажа невероятной красоты, оно не нужно: вы без лишних мыслей можете насладиться этими замечательными моментами жизни. Но если вы берете на себя те или иные обязательства или связываетесь с чем-то настолько всеобъемлющим, как тоталитарная система, то умение держаться за логическую, критическую часть сознания может в прямом смысле слова спасти вам жизнь. Когда на кон поставлена свобода, для вас действительно имеет значение, какой путь обработки информации вами задействован — центральный или периферийный. Это важно, так как от этого зависит способность оценить все происходящее в группе и то, как это все скажется на вас. От этого также зависят ваша память и последствия травмы, с которыми вы столкнетесь позже.

Когда нас пытаются убедить в чем-то при помощи поверхностных аргументов, характерных для периферийной модели, у нас возникает ощущение, что собеседник действительно прав, и мы готовы с ним согласиться. Мы не вдаемся в детали его аргументации и не развиваем наши собственные мысли, не включаем мозг. Такое отключение мышления означает, что меняются наши имплицитные, бессознательные знания, а не эксплицитные взгляды, которые мы можем отстаивать и поддерживать посредством осмысленной аргументации. Эти знания эффективно хранятся не в эксплицитной памяти левого полушария мозга, а в более эмоциональной, имплицитной памяти правого — невербального, чувствующего — полушария. В этой области мозга хранятся воспоминания о чувствах, в то время как левое полушарие отвечает за речь[466].

Было замечено, что периферийный путь мышления связан только с нестабильным, краткосрочным убеждением, в то время как центральный путь имеет отношение к долгосрочному и стабильному изменению взглядов и мнений[467]. Следовательно, когда завершаются попытки убеждения человека — то есть когда последователь учения покидает тоталитарную среду, — он, как правило, полностью отказывается от идеологии культа, причем делает это довольно быстро. Например, бывшие члены «Замысла Ньюмена», с которыми мне удалось пообщаться, отвергли систему взглядов группы сразу после ухода из нее. Чтобы сбежать из секты, многим последователям культа пришлось провести полную переоценку всеобъемлющей сети воззрений организации, а разобраться в этой плотной, запутанной паутине лжи — пожалуй, самая сложная задача, с которой только может столкнуться бывший последователь. К сожалению, многие покидают тоталитарные системы, но им не удается распутать эту сеть, и в результате они так и остаются — даже несмотря на свое разочарование по отношению к группе и ее идеям — потерянными и дезориентированными. Иногда — на целые десятилетия.

У людей, которые из-за дезорганизованной привязанности впадают в состояние диссоциации, все воспоминания о травмах, полученных в отношениях, сохраняются в имплицитной памяти (правое полушарие), а не в эксплицитной (левое полушарие). Поэтому на имплицитную память оказывается двойное воздействие: туда поступают воспоминания и через периферийный путь мышления, и через диссоциацию. Вдобавок к этому депривация сна (человеку просто не дают спать), которую всегда практиковали в тоталитарных системах, нарушает циклы быстрого сна, необходимые для сохранения воспоминаний в эксплицитной памяти[468]. Таким образом, мы видим, что секта совмещает сразу несколько методов, чтобы лишить последователя культа доступа к его собственным высшим когнитивным функциям, особенно в части размышлений о самой группе. Это вызывает долгосрочные последствия, касающиеся того, как сохраняются воспоминания человека (речь идет об областях мозга, отвечающих за имплицитную память: они легко могут уклониться от тщательного анализа).

Итак, когнитивная обработка информации о группе, ее идеологии и об отношениях последователя культа с группой в целом нарушается: эта информация никогда не попадает в верхние области мозга, где происходит осмысление чувств. Однако диссоциация и принятие идей лидера, касающихся определенных сфер жизни, не уничтожают личность человека полностью. Последователи культа могут сохранить некоторые черты своей личности, которые помогают им правильно интерпретировать определенные части окружающей их действительности, в особенности если эти части напрямую не связаны с реакциями на травму. Тогда человек может прекрасно справляться с прочими задачами: я, например, легко выполняла работу на компьютере, а нацистские врачи, которых изучал Лифтон[469], спокойно переключались между работой в лагерях смерти и более или менее нормальной семейной жизнью у себя дома.