Важно и то, как эта ложь, эти фикции доносятся до человека. Язык манипулирования, «заряженный» язык — это языковые средства, используемые для передачи лжи тотальной идеологии. Он состоит из «штампов, уничтожающих мысль», описанных Лифтоном в его важнейшей работе на тему промывания мозгов в китайских концентрационных лагерях. К «заряженному» языку относится и групповой жаргон, который выполняет функцию «словесных пут»[452], мешающих последователю культа выражать свои мысли и чувства вне рамок того, что группа считает приемлемым.

В «Замысле Ньюмена» использовались такие «заряженные» слова, как «рост», «развитие», «строить», «воплощение», «политика», «отдача» и многие другие. Их часто можно было встретить в устной и письменной речи, хотя значение этих терминов никогда не раскрывалось. Слово «политика», используемое как основное, тотальное понятие, часто появлялось в глянцевом журнале — он издавался Ист-Сайдским институтом и распространялся при помощи «холодного» метода / рекламных пропагандистских материалов, которые рассылали психотерапевтам. В журнале целую страницу занимал отзыв «участника социальной терапии»:

Я вновь открыл для себя слово, которое раньше жутко презирал, но теперь я научился его любить. Это слово — «политика». Стоит его поставить перед другими словами, как их значение сразу же становится понятным. Политика отдачи. Политика целеустремленного роста. Политика строительства сообщества день за днем. Политика порядочности. Социальная терапия — это дружеская рука на моем плече, необычный проводник, который никогда не дает ответов. Но тем не менее она дала мне целый мир[453].

Каждый культ или тоталитарная система использует свой «заряженный» язык манипулирования. От понятий «энергия», «сердце», «приверженность» и «человечность», характерных для кундалини-йоги Бхаджана, до таких терминов, как «реактивный ум», «подавляющая личность» и «улучшение кейса» у саентологов, — языковые манипуляции характерны для всех культов, но в каждом случае они уникальны. Бывший член политической секты Линдона Ларуша создал автоматический «генератор служебных сообщений Ларуша», который использует эту особенность языка культа для создания юмористического эффекта. Автор этой идеи заявляет:

У тех, кто знаком с риторикой Ларуша, возникнет ощущение дежавю, чего-то странного, повторяющегося и механического в работе его мозга. Неважно, как, где и в каком порядке расставлены слова, даты, имена и предложения: они всегда «имеют смысл», и это — «бессмыслица Ларуша»[454].

Вот что Лифтон говорит о влиянии языковых манипуляций:

Влияние языка тотальной идеологии на человека может быть описано одним словом: «ограничение». Человека, можно сказать, лишают языка; так как язык — основная часть жизни человека, без него его способность думать и чувствовать сильно ухудшается[455].

В тоталитарной системе «загруженный» язык направляет мысли и опыт последователя культа по все более узким каналами — до тех пор, пока язык не станет абсолютно бесполезным для передачи ощущений и опыта человека. Как и другие инструменты диссоциации, он служит все той же цели — подавлению мыслей и ограничению общения. Язык, используемый в качестве этой функции, должен быть повторяющимся, «законсервированным» и насыщенным жаргонизмами, а не «свежим»[456] языком открытого и плодотворного общения. «Загруженный» язык скучен, однообразен и зачастую бессвязен (особенно для чужаков). В приложении «Принципы новоречи» к роману «1984» Джордж Оруэлл описывает функцию ограниченного словарного запаса тоталитарного языка:

По сравнению с нашим словарным запасом словарь новоречи был мизерным, и постоянно разрабатывались новые способы его дальнейшего сокращения. Собственно, новоречь тем и отличалась от большинства других языков, что ее словарный состав с каждым годом сокращался, а не увеличивался. Каждое сокращение было приобретением, ведь чем беднее выбор, тем меньше соблазн задуматься. Была надежда, что в конечном счете связная речь станет литься из гортани совершенно независимо от центров высшей нервной деятельности[457].

Скучность, однообразность и запутанность тоталитарного языка — закономерный итог следования группы людей языковым правилам и интерпретациям, продиктованным свыше. «Загруженный» язык оформляет, доносит до последователей и навязывает единую Истину культа. Эта Истина стоит гораздо выше личного опыта человека и никак с ним не связана, поэтому она приводит к дальнейшему усилению диссоциации у последователей.

Колин не состоит в «Замысле Ньюмена», но поддерживает связь со своей матерью — последовательницей культа. Иногда ему приходится иметь дело с другими членами группы. Вот что он говорит об ограниченности членов «Замысла» при взаимодействии в «групповом режиме»:

Мама придерживалась той же линии разговора [что и другие последователи]. Фишка в том, что вы можете говорить… с тремя разными людьми в трех различных условиях, но услышите от них одни и те же фразы… Когда так говорят один-два человека, то такое не кажется странным. Просто я довольно много с ними общаюсь и постоянно слышу повторяющиеся фразы… Если ты не можешь самостоятельно думать, не можешь подобрать аргументы в поддержку своей позиции и только дословно повторяешь то, чему тебя научили, у меня возникают сомнения, правда ли это, факт ли это…

Большинство разговоров проходят нормально, да. Большинство разговоров проходят нормально, и, как я уже сказал, только когда появляется группа… только в эти моменты, когда группа или другие люди начинают обсуждать культ, тогда все начинает по-настоящему… у меня возникает чувство, что это не… что я говорю не со своей мамой, а с кем-то другим…

Запрограммированность. Это слово, я считаю, лучше всего описывает эти разговоры. Они будто бы просто запрограммированы. Знаете, когда разговариваешь с кем-то, кто говорит, что у него на уме, от чистого сердца, так сказать, ты чувствуешь, что человек с тобой честен. У него что-то меняется в интонации, в мимике, в жестах. А тут всего этого просто нет, и тогда у тебя возникает чувство — и это, возможно, то, на что я обращаю внимание во время диалога, — что язык как бы меняется. Знаете, я могу запинаться, когда говорю или читаю даже какие-то простые вещи, но если человек повторяет запрограммированное сообщение, он никогда не будет запинаться… И потом они говорят об организации и группе, у которой нет недостатков.

«Загруженный» язык манипулирования отличается не только содержанием, но и подачей. Интонация и жесты также могут становиться общими для всех и ограниченными, так как последователи группы подражают своему лидеру. Когда Луиза наблюдала за группой психотерапевтов-«ветеранов» «Замысла Ньюмена», она заметила:

Они как будто танцуют в определенном ритме. В очень особенном. И они говорят, говорят примерно так: вот… так… вот… так [медленно, по слогам]. Эта манера у них у всех… я чувствую в ней ритм. Они даже сидят одинаково: вот как я сейчас сижу, только со скрещенными ногами и каким-то необычным положением рук. И они делают так, потому что… потому что Фред так же сидит и говорит. Их интонации — они и правда одинаковые, и это жутковато. Они имитируют Фреда — все они, — и это довольно очевидно.

Разрыв связей между левым и правым полушариями мозга, подавление попыток осмыслить чувства и вытекающая из этого неспособность человека к когнитивной оценке группы — все это также достигается за счет отсутствия конкретики в идеологии. И это, по Лифтону, имеет отношение к концепции «нагруженного» языка. Слова обозначают предметы и явления, при этом сами предметы и явления, стоящие за словами, не обсуждаются в подробностях. Примером этого может послужить один случай, который произошел со мной в Олбани (штат Нью-Йорк): я отправилась на съезд Независимой партии Нью-Йорка, чтобы понаблюдать за ее членами. На мероприятии ко мне подошла одна из давних последовательниц «Замысла Ньюмена», и между нами завязался примерно такой разговор:

— Какую организацию вы представляете? — спрашиваю я.

— Я состою в сообществе по развитию, — отвечает она.

— Что вы имеете в виду под словом «развитие»?

— Человеческое развитие.

— В каком смысле? Я не совсем понимаю, что это за развитие такое, — я пытаюсь вывести ее на чистую воду.

— Человеческое развитие, мы помогаем людям развиваться. — Непреклонно отвечает она и пытается «загрузить» меня еще несколькими фразами с использованием этого термина, ничего так и не сказав по сути[458].

«Загруженный» язык всеобъемлющих абстракций заменяет все, что поддается проверке, любую действительность, о которой человек только может помыслить. Если культ называет то или иное действие или чувство «субъективным», «мирским» или «грешным», значит, последователь должен перестать думать о нем: оно просто плохое, и все тут. А самому последователю надо лучше бороться, молиться, медитировать, он должен жертвовать организации средства, доказывать свою преданность, думать о саморазвитии, чтобы справиться с проблемой. Ярлык отвлекает внимание последователя культа от того, что происходит с ним на самом деле, и перенаправляет его на смутные представления о чем-то плохом (и неважно, в нем это плохое или в других людях) или на обещания чего-то хорошего в будущем — например, рано или поздно победит Добро: Рай, Революция, Просвещение или Раса господ.

Таким образом, все эти термины становятся лишь расплывчатыми абстракциями, которые могут означать что угодно. Они представляют собой повторяющиеся, универсальные фразы — «штампы, уничтожающие мысль», которые играют роль «сокращенных интерпретаций»[459], лишенных всякого содержания. Арендт утверждает:

Тотальная преданность возможна только тогда, когда идейная верность лишена всякого конкретного содержания, из которого могли бы естественно возникнуть перемены в умонастроении. Тоталитарные движения, каждое собственным путем, сделали все возможное, чтобы избавиться от партийных программ с точно определенным конкретным содержанием… Независимо от радикальных фраз каждая политическая программа, которая ставит задачи более определенные, чем «идеологические вопросы всемирно-исторической, вековой важности», становится помехой тоталитаризму[460].