Помимо близких отношений, тоталитарные системы могут отслеживать и запрещать разговоры между последователями. Допускается и одобряется только такое общение, которое происходит строго в рамках идеологии. Все же остальные разговоры считаются бесполезной тратой времени или, что еще хуже, серьезной угрозой личностному развитию. Зачастую общение с другими людьми открыто контролируется, как, например, в частной школе для девочек в Индиане, которая была организована по типу секты при содействии Баптистской церкви верующих. Вот что рассказывает одна из бывших учениц:

Меня внесли в «список болтунов». Когда впервые в него попадаешь, с тобой проводят беседу и рассказывают, что тебе разрешено разговаривать только с небольшой группой девочек (они имеют право общаться с кем захотят). Если тебе не разрешают общаться с какой-то девочкой, это значит, что ты не только не можешь вступить с ней в диалог, но тебе даже запрещают смотреть в ее сторону. А теперь представьте, что вы живете, спите, едите и работаете вместе с двадцатью девятью другими девочками и при этом вы не можете говорить или смотреть на двадцать пять из них[394].

В КНДР неразрешенный разговор может привести к ужасным последствиям. На стене северокорейского рынка вы можете увидеть угрожающий официальный лозунг: «Всем сплетникам — расстрел!»[395] В О. руководство мягче относилось к разговорам, не направленным на «функциональные» и «продуктивные» цели, но эти разговоры считались «меновой стоимостью» и были предметом сильного осуждения со стороны группы. В некоторых других организациях неодобряемое общение называют «мирским» или говорят, что оно не служит «личностному росту» или «развитию духовности» (выбор ярлыка, который клеится на разговоры с другими людьми, зависит от идеологической направленности группы). Конечно, последователи культа, несмотря на запреты, продолжают разговаривать друг с другом, находят укромные уголки, где можно обсудить бытовые темы или вопросы посерьезнее (например, покритиковать культ). Однако такое общение представляет опасность для группы, поэтому участников могут наказать, если все вскроется. Этот идеологический контроль применяется для предотвращения любого возможного диалога — диалога, который может открыть последователям глаза на действительность культа.

Да и вообще — кому нужны все эти разговоры? Ведь Истина уже известна, она будет актуальна всегда и при любых обстоятельствах. Все, что можно было сказать, уже сказано Повелителем (Председателем, Отцом). Следовательно, все, что вам нужно, — изучить его великие слова или его интерпретации чьих-то великих слов. Последователя должно волновать лишь постижение Истины, а это возможно лишь путем повиновения лидеру, следования его указаниям и работы на благо группы. Только так в сектах постигается Истина — а не благодаря разговорам, рассуждениям и изучению посторонних источников. Все это приводит только к инакомыслию: последователь культа превращается в того, чье «право на существование» больше не признается группой.

Строгое ограничение общения не только бьет по коммуникациям последователя культа с членами группы и «чужаками», но и ведет к деградации его воображения и способности поддерживать независимость своей личности. Северокорейский поэт Чан Чжин Сон как-то признался: «Мне не давало покоя мое желание писать стихи о том, что я видел в действительности, а не провластные стишки, где я рассказывал бы о том, что нам было велено видеть»[396]. Но за это в КНДР ему грозила бы смертная казнь, поэтому он решил сбежать из страны.

У нас в О. тоже был один поэт. Он сжег все свои четыреста стихотворений, написанные им перед вступлением в секту: очевидно, ему внушили, что все они были плодом его «буржуазного мировоззрения». Тоталитарные группы постоянно направляют мышление своих последователей в нужное им русло и заставляют жертв чувствовать вину, если они позволяют себе отвлечься. Масуду Банисадру приказали «уничтожить» свое прошлое — сжечь все «неважные» бумаги. И он подчинился, со всей ответственностью подойдя к делу: в огонь были отправлены кандидатская диссертация, магистерская работа, заметки, исследования, письма от семьи и от друзей, его собственные рассказы… словом, все письменные документы, которые так или иначе относились к его прошлому[397]. Масуда также постоянно критиковал один из членов ОМИН: «Когда ты наконец забудешь о том, что ты вычитал в этих своих книгах, отбросишь идеализм и увидишь мир таким, какой он есть? Бросай читать, смотри на настоящих моджахедов». И Масуд послушался: «Я перестал верить всему, что пишут. Я решил больше не читать, и за все время, что я состоял в организации, я почти не прикасался к книгам»[398]. «Почти» — потому что он, разумеется, читал литературу моджахедов. Ведь идеи ОМИН были единственным, что ему не запрещалось.

Адептов апокалиптического культа под названием «Завет, меч и длань Господня», расистского и праворадикального, заставляли избавляться от всего, что имело отношение к их жизни до вступления в группу, в том числе и от фотографий и даже школьных фотоальбомов:

Они разбивали свои телевизоры, радиоприемники и все остальные «напоминания о пропаганде внешнего мира». Они продавали свои обручальные кольца. Они не получали никакой информации извне[399].

В рамках этих ограничений тоталитарной системы отрицается и право человека на неприкосновенность частной жизни — на то пространство, где он может поговорить хотя бы сам с собой. Этот запрет подкрепляется идеологией. Нужно докладывать обо всех своих сокровенных мыслях и подвергать их самокритике, тоталитарная система не оставляет никакой возможности для размышлений. Группа принуждает последователей обнажать самые личные, самые сокровенные мысли и чувства — Лифтон называет это «культом исповеди»[400]. В О., как и в Китае времен правления Мао, нужный результат достигался посредством самокритики. Человек должен был записать все свои мысли на листке бумаги — в моей группе для этого использовали специальный бланк «Критика/Самокритика» — и объяснить их чем-то (например, своим «буржуазным» или «мещанским» мировоззрением). В других сектах исповедь может проводиться в групповой обстановке, и последователи должны быть особенно осторожны: с одной стороны, у них должен быть материал для исповеди, чтобы продемонстрировать перед группой смирение, признать свой «грех» или обвинить себя в «бездуховности» или «гордыне»[401], но, с другой стороны, важно и не переусердствовать с признаниями, чтобы не навлечь на себя серьезное наказание. Порой члены сект пытаются уберечь хоть что-то от подобного «саморазоблачения», но этот баланс между исповедальностью и скрытностью поддерживать очень сложно.

Как мы с вами разобрали ранее, наряду с запретом на свободу личного пространства в тоталитарных группах также действует ограничение любых свободных взаимодействий с внешним миром. Границы между личной и публичной жизнью рушатся, и в итоге человек лишается и того, и другого[402]. Чан писал об этом: «В Северной Корее контроль государства над умами начинается с консолидации языка — политики, направленной на унификацию частной и публичной сфер мышления»[403]. Таким образом, строгий тоталитарный язык и единственная Истина становятся уникальным способом общаться и даже думать.