Новые члены сект предсказуемо оказываются вдали от родных семей (если секта не может завербовать членов семьи или воспользоваться их ресурсами). Если говорить о детях, то, по сути, это зачастую становится первым звонком о присутствии в жизни ребенка того или иного культа: когда родители замечают, что ребенок отдаляется от семьи. Разумеется, молодые взрослые, которые стереотипно считаются основной целью вербовки, часто находятся именно на той стадии взросления, когда они съезжают от родителей и обретают самостоятельность, поэтому не всегда понятно, свидетельствует их дальнейшее отделение от семьи о вмешательстве адептов какого-либо культа или нет. Тем не менее члены семьи могут заметить тревожные сигналы: изменения в характере человека, новые привычки, нежелание поддерживать связь с родными — нежелание, которое выходит за рамки нормальных признаков растущей самостоятельности.

Free Domain Radio (FDR) — праворадикальная/либертарианская интернет-группа, возглавляемая Стефаном Молиньё. На главной странице ее сайта написано, что это «крупнейший и популярнейший в мире философский диалог»[226]. Она обрела известность благодаря принуждению новых членов совершить deFoo — то есть, в переводе с жаргона группы, отказаться от родной семьи (Foo). Газета The Guardian описывает подобный случай:

В разгар выпускных экзаменов в школе Том, 18-летний сын Барбары Уид, внезапно ушел из дома. На коврике у входной двери он оставил записку следующего содержания: «Дорогая семья, мне нужно какое-то время побыть одному, поэтому я пока поживу у друга. Пожалуйста, не звоните мне. Том».

Больше он не выходил на связь ни с кем из своих родственников. Но Том вовсе не пропал без вести. Его семье прекрасно известно, где он находится. Юноша просто не хочет говорить с родными, и они подозревают, что никогда и не захочет. «Он попал на крючок интернет-секты, — говорит Барбара. — Там уязвимых людей учат ненавидеть свои семьи, им говорят, что они должны уйти от родных».

Даже текст записки подростка списан с сайта. По этому поводу основатель культа пишет: «Записка должна выиграть для вас полгода-год, на протяжении которых родители не будут вас искать. За это время вы привыкнете жить без них»^{28}[227].

В тоталитарных обществах верность семье также должна занимать в лучшем случае второе место — после преданности лидеру. Современные китайские власти разлучают сотни тысяч детей-уйгуров с их родителями и отправляют в государственные учреждения и школы-интернаты[228], пока родители проходят «перевоспитание» (то есть подвергаются промыванию мозгов) в концентрационных лагерях.

История Шин Дон Хёка, о которой шла речь в предыдущей главе, демонстрирует, насколько далеко готовы зайти тоталитарные государства, чтобы разорвать семейные узы. Его связь с семьей была настолько разрушена (по сути, ей даже толком не дали развиться — он пережил слишком жестокое и пренебрежительное обращение), что даже после того, как его заставили смотреть на расстрел брата и матери, он все равно был уверен — они заслуживают смерти как предатели родины[229].

Подобных историй — о том, как в тоталитарных государствах и системах детей настраивают против родителей и против старших в целом, — огромное множество. Так, в Камбодже детей забирали из семей и отправляли в детские трудовые лагеря. Лун Ун описывает речи красных кхмеров:

Вы — дети Ангка [партия красных кхмеров]! Вы — наше будущее. Ангка знает, что ваши сердца чисты и не испорчены злом, что вы все еще можете принять путь Ангка! Именно поэтому Ангка любит вас больше всего на свете…

Ангка защитит нас, если мы будем безоговорочно верны ей. Это значит, что мы должны сообщать партии о предполагаемых лазутчиках и предателях. Если мы услышим, что кто-то — неважно, друзья это, соседи, родственники или даже наши родители, — говорит что-то против Ангка, мы должны сразу же донести на них[230].

Позже одна руководительница этого лагеря красных кхмеров сообщила Ун: «Дети должны научиться следовать приказам без колебаний, без раздумий. Быть способными убить даже своих родителей, если они предатели. Это первый шаг вашей тренировки»[231].

К сожалению, детей в тоталитарных системах довольно часто мучают подобными приказами. Джон Гаранг, лидер Народной армии освобождения Судана, говорил детям-солдатам: «Если твоя мать против нас, ты убьешь ее. Если твой отец против нас, ты убьешь его. Теперь НАОС — ваша семья»[232]. Известно, что детям в тренировочных лагерях ИГИЛ твердят то же самое: их родители — «неверные», а главная задача юных последователей культа — «вернуться домой и убить их»[233].

Из приведенных примеров ясно, что в тоталитарных системах недоверие членов семьи друг к другу становится обязательным условием: для тех, кто своевременно не донес на своих родственников, заподозренных в измене, предусматривается суровое наказание. Даже в случаях, когда семьи не разлучают насильно, из-за таких угроз человеку невероятно тяжело и опасно делиться своими мыслями и сомнениями с родными — то есть с людьми, которые в нормальных обстоятельствах будут самыми близкими союзниками.

Это навязывание отвержения родной семьи или недоверия к ней забирает у людей главный источник поддержки. Конечно, не в любой семье могут оказать детям необходимую поддержку, но в более или менее надежных и организованных (с точки зрения привязанности) они наверняка могут рассчитывать хоть на какую-то помощь. Она может быть эмоциональной, когда семья становится для человека «тихой гаванью», в которой он может скрыться от стресса, или практической: например, некоторые родители дают ребенку деньги или оказывают иную материальную поддержку, чтобы помочь ему добиться независимости от тоталитарной системы. Что немаловажно, семья также может играть роль основного источника трезвой оценки ситуации. Естественно, что в большинстве случаев родительская семья прекрасно знает своего ребенка и социальный контекст, в котором он существует, поэтому с ней можно, как говорится, «сверить часы»: она способна оценить и, если надо, поддержать его когнитивные суждения о других отношениях и системах мировоззрений, его рефлексию по поводу собственного опыта, его интерпретацию мировых событий. Однако в тоталитарной системе человек может обратиться за помощью в оценке реальности только к организации и к ее лидеру, но в этом случае он находит не правду, а то, что Ханна Арендт называет фикцией: комнату кривых зеркал — тоталитарную идеологию[234].