Промывание мозгов — отнюдь не безотказный процесс. Время от времени кому-то удается выбраться из тоталитарных систем — при помощи самых различных способов. Все зависит как от внутренних ресурсов и переживаний самого человека, так и от конкретной ситуации, с которой он имеет дело. Некоторые люди в итоге самостоятельно придумывают, как покинуть тоталитарную систему, но гораздо чаще путь к свободе лежит через «запасной выход» — в виде отношений привязанности. Если человеку доступны такие близкие отношения, значит, он сможет найти выход из ситуации «неразрешимого страха», а затем и реинтегрировать свои мыслительные процессы.

Шин Дон Хёк родился и вырос в концентрационном лагере под названием Лагерь 14, который находится в Северной Корее — тоталитарном государстве. В возрасте 13 лет, эмоционально и физически отчужденный от семьи, он рассказал надзирателям о плане побега, который готовили его мама и брат, надеясь, что в награду ему дадут больше еды. Мать с братом арестовали и казнили, а Шина вместо награды ждали пытки — уже на другом уровне корейской системы наказаний, еще более закрытом. Именно в этой новой тюрьме он впервые «столкнулся с добротой» — о нем начал заботиться сокамерник, мужчина среднего возраста, который просил Шина называть его «дядей». «Дядя» помогал мальчику перевязывать раны, делился с ним едой и рассказывал ему разные истории. За короткое время «дядя» стал Шину гораздо ближе родителей. Эти отношения «приоткрыли, хоть и немного, дверь в мир за колючей проволокой»[211]. Позже дружба с новым сокамерником из другой тюрьмы в конечном счете привела его к побегу — из тюрьмы, а затем из страны. Эти близкие отношения помогли ему осознать сложившуюся ситуацию и действовать в соответствии с ней, тогда как его связь с семьей была настолько ослаблена из-за лишений, что, предавая родных, он думал только о дополнительной порции еды. Лишь благодаря новым отношениям — когда Шин увидел, что такое привязанность, защита и забота, — он начал воспринимать Лагерь 14 не как свой единственный мир, а как клетку, из которой надо вырваться, если хочешь жить.

Иногда людям удается покинуть секту благодаря активации их системы заботы — это элемент системы привязанности, который позволяет нам самим становиться «тихой гаванью» для другого человека. Бывший неонацист Тони Макалир так описывает решающую роль этого феномена в процессе его освобождения:

Появление в моей жизни детей изменило буквально все. Я понял, что спокойно могу любить их, — и тогда я отбросил защиту, наконец-то позволив своему сердцу растаять. Их бескорыстная любовь и сострадание сильны и заразительны[212].

Одной лишь заботы о других может быть и недостаточно — человеку также могут понадобиться организационные и материальные ресурсы. Тем не менее лечение травмы эмоциональной привязанности к группе — это очень важный шаг.

Чтобы последователь культа смог ясно осмыслить тоталитарные отношения, ему необходимо вырваться из ситуации хронического страха. Самый простой способ — формирование привязанности к другому человеку. Возможны и другие пути выхода: так, некоторые просто устают от вечных невыполненных обещаний. Правда, такое обычно случается, когда человек находится в секте уже много лет. Другим восстановить критическое мышление помогает временное пребывание вне зоны влияния группы и общение с заботливыми людьми (необязательно родными и близкими).

Испытывая сильный страх, человек, как правило, предпочитает искать успокоение у фигуры привязанности, а не думать о том, как лучше справиться с пугающей ситуацией. Смит и Стивенс отмечают: «По всей видимости, предпочтение близости мышлению при необходимости справиться с тревожностью связано в среднем с врожденными преимуществами подобного выбора»[213]. Так происходит потому, что с точки зрения физиологии возникающее при тревожности возбуждение гораздо быстрее регулируется «нижними» областями мозга — лимбической системой и мозговым стволом, а не «верхними» (корой, отвечающей за мышление). По мере взросления у большинства людей вырабатываются собственные подходы к самоуспокоению, основанные на воспоминаниях и внутренних образах фигур привязанности (вспомним внутренние рабочие модели Боулби)[214]. Однако эти когнитивные методы срабатывают не так быстро и эффективно, как непосредственное присутствие близкого человека. Привязанность к надежной (более или менее) фигуре, таким образом, оказывается эффективным средством регулирования возбуждения, поэтому в более экстремальных ситуациях тревоги и повышения уровня кортизола мы скорее будем искать спокойствия в существующих отношениях привязанности. Когда к человеку, страдающему от диссоциации, возвращается нужный уровень спокойствия, у него вновь включаются когнитивные функции, и он может начать реинтеграцию своего мыслительного процесса — объединение эмоций и мышления. Исходя из этого, я считаю, что другие близкие, недезорганизованные отношения привязанности — основное средство избавления от диссоциации.

Теория привязанности позволяет увидеть связь между мозгом и социальными взаимоотношениями. Промывание мозгов действительно воздействует на мышление. Сочетание изоляции, поглощения пугающей «тихой гаванью» и вытекающей из всего этого ситуации «неразрешимого страха» означает, что функции орбитофронтальной коры отключаются: они как бы вымываются, парализуются вследствие хронической травмы и диссоциации. Таким образом, разорвав связь между «чувствующей» и «думающей» частями мозга жертвы, тоталитарный лидер теперь может использовать эти две отдельные вселенные в своих личных целях.

Тоталитарная система взращивает диссоциированного последователя, который связан с группой посредством дезорганизованных отношений. Это значит, что его потребность в привязанности стимулируется, но не удовлетворяется. В результате лидер получает повинующегося агента, чьи способности, ресурсы и время он может использовать в соответствии со своими желаниями. Строгие границы секты поддерживают изоляцию последователя культа. Тотальная (абсолютная) идеология подкрепляет и оправдывает позицию лидера и закрытый характер группы. Идеология объясняет жертве смысл ее страданий и убеждает выполнять приказы лидера. Процессы промывания мозгов основаны на создании стрессовых условий или угрозы, от чего можно укрыться только в (не)безопасных объятиях группы. Это приводит человека в состояние ужаса, которое вызывает диссоциацию, возникающую как результат дезорганизованной привязанности последователя к лидеру или к группе, выполняющей функцию посредника между жертвой и лидером. Сверхповинующихся и сверхдоверчивых[215] последователей, живущих в вакууме мира, скованного железными цепями ужаса, можно заставить совершить то, на что они никогда не пошли бы раньше (и никогда не сделают в будущем, когда вырвутся из организации).

Помню, как в то время, когда я принадлежала к О., к нам однажды пришел агент ФБР, он искал лидера секты, которого я даже никогда не видела. Я не впустила его и отказалась отвечать на его вопросы. «Вы бы согласились побеседовать, если бы знали, что в этом доме произошло убийство!» — крикнул он, когда я захлопнула дверь перед его носом. Услышав это, я застыла на месте. Хотя теоретически я считала, что иногда насилие может быть необходимо — в случае самообороны или, скажем, борьбы угнетенных за свою свободу от тиранов, — практически я боялась любых видов насилия и питала к ним отвращение. Но тогда мое критическое мышление было полностью отключено. Я бы ни за что не поверила словам сотрудника ФБР — и особенно тому, что он говорил об О. Я до сих пор помню, как, услышав эти слова, постаралась их тут же «вытолкнуть» из сознания. Было ощущение, будто я двигаю раскаленную сковороду с передней на дальнюю конфорку плиты. Я почти на физическом уровне чувствовала, как «выталкиваю» эту мысль: «Нет, я не могу об этом думать». Так я избавилась от нее. Потом я связалась с моим руководителем, доложила ему о случившемся — и, получив указания очистить дом от самых разных материалов, выполнила их. И все же я не задумывалась о том, что О. может быть причастна к этому преступлению. Я в прямом смысле слова не задумывалась. Я просто безотказно подчинялась приказам. Я не могла впустить информацию в «фронтальную» часть своего сознания — для обработки и оценки. Изоляция, поглощение, усталость, стресс и страх в конце концов вызвали у меня состояние диссоциации, в котором я не могла критически осмыслить деятельность О. и собственный опыт, и я отключила собственную орбитофронтальную кору, отвечающую за разумные рассуждения. Поэтому я просто выполняла то, о чем меня просили, и делала это с максимальной отдачей.

После взрыва в лондонском метро в 2005 году Анна Синглтон рассказала о своем опыте участия в политической организации: ее завербовали, когда она училась в Манчестерском университете. Она прервала общение со своей семьей и друзьями и сожгла все свои личные дневники. Так ей приказали руководители организации «Моджахедин-э Халк». Став полноценным членом секты, она рассталась со своим парнем (который и привел ее в организацию). Дело группы все больше поглощало Анну — и одновременно изолировало от прошлой жизни.

Я ничего не подвергала сомнению. Мне показали видео, на котором девушка-смертница, подорвав себя, убивает аятоллу в Иране. Сначала мне было страшно, я была просто в ужасе, но мне показывали его снова и снова, и с каждым разом смотреть на это мне становилось все легче и легче. В результате я смогла посмотреть его, даже глазом не моргнув… Если бы лидер приказал мне — «Убей себя», я бы так и сделала.

Впоследствии Анну отправили в Ирак, в тренировочный лагерь организации. Там она отдала свой паспорт: «У тебя нет никаких человеческих прав или национальности — ты просто моджахед». Она замечает:

Жертвой психологических манипуляций может стать любой из нас в любой момент. Если повезет, вы просто потратите свое время впустую. Если нет, вы рано или поздно подорвете себя и ни в чем не повинных людей в метро[216].

Помните, что думала Джилл, отдавая свою маленькую дочь лидеру? «Мне так не хочется ее отдавать, но я отдам, если так будет лучше, если на то воля Божья»[217].