Итак, у нас есть человек, который «прикован» к группе отношениями дезорганизованной привязанности и не может ясно мыслить. Этот когнитивный дефицит группа с легкостью компенсирует при помощи идеологии, которая предлагает ему выход из затруднения: «Не беспокойся, теперь думать за тебя будем мы». Как раз на этом этапе становится очень важен контроль входящей информации и индоктринационной составляющей идеологии (а не пропагандистской — пропаганда проводится раньше и направлена на людей извне). Последователю культа внушается: идеи организации помогут тебе все понять. Фред Ньюмен, харизматичный и авторитарный лидер «Замысла Ньюмена», писал:

Социальный подход психотерапии пытается научить людей думать как создатели и преобразователи всего и вся — иными словами, как те, кто пишет историю[205].

Ньюмен обещает своим последователям все объяснить и рассказать о «неразрывной исторической тотальности, у которой нет начала, середины или конца, никакой точки отсчета»[206]. И это становится опорой его власти над всем (буквально всем) в их жизни — от сексуальных услуг, которые оказывали ему последовательницы, до бесплатного труда на благо группы, от насильственных разводов с любимыми до вынужденных абортов.

В итоге последователь культа принимает (или его силой заставляют принять) эти довольно крайние и зачастую бессвязные идеи как спасательный круг, не позволяющий утонуть в диссоциации и замешательстве, причем замешательство вызвано именно действиями группы. Не имея ни эмоционального, ни когнитивного «запасного выхода», он изо всех сил цепляется и за группу, играющую роль единственной «тихой гавани», и за ее идеи, которые становятся островком логики (впрочем, кажущейся) в море нелогичного. Но сам «запасной круг» и усугубляет зависимость последователя от секты. Идеология уверяет, что «там», «в том мире», все плохие, идут по ложному пути или каким-то образом угрожают делу организации, поэтому последователь все реже и реже пытается завести новые знакомства вне секты, а вместо этого усваивает идеи группы и распространяет их.

Создав сначала дефицит привязанности — путем навязывания образа секты как «тихой гавани», но отнюдь не «надежной базы» для исследований, — а затем и когнитивный дефицит, группа может переходить к третьему, заключительному этапу этого процесса: к использованию последователя в интересах предводителя. Поскольку в рамках индоктринации группа уже навязала человеку другие объяснения тому, что он испытывает (это элемент промывания мозгов), теперь она может начать командовать им. Но человек — натура сложная и многогранная, так что контролировать его нужно осторожно, тщательно и очень дозированно. Организация должна быть уверена, что последователь готов взяться за выполнение поручения. Грамотный лидер секты всегда знает, кому поручить определенную задачу, когда это лучше делать и как сформулировать распоряжение.

Незадолго до того, как я присоединилась к секте, ее лидер Тео Смит убил человека (я узнала об этом только через десять лет, когда уже ушла из группы). Он сбежал из штата, в котором это произошло, и в этом ему помогла Дебби^{25}, одна из помощниц: она организовала его побег и подпольное существование, продлившееся несколько лет. Позже ко мне в руки попала сохраненная Дебби коробка с уликами, связанными с убийством. Среди них было несколько записок: Дебби подробно описала свою версию случившегося, которую ей, по всей видимости, продиктовал лидер, когда выкручивался перед ней. Рядом с ними лежала еще одна душераздирающая записка, уже написанная ею самостоятельно: видно, что Дебби страдала от диссоциации и растерянности, поскольку сильно рисковала, став, по сути, соучастницей этого чудовищного убийства. Вот что она писала: «Я обретаю ясность, когда мне говорят правду, объясняют все, но теряю ее, когда сталкиваюсь с реальными обстоятельствами»[207]. Видно, что она не может здраво осмыслить случившееся. Она пытается поверить в историю, которую рассказал ей Тео: «Я обретаю ясность, когда мне говорят правду…» Но в то же время Дебби, умная девушка, борется с сомнениями — ей трудно не утратить эту «ясность». Однако Смиту, лидеру секты, удалось привить ей зависимость от группы — и это лишило ее возможности объективно судить о нем самом и о том, на что он способен. Благодаря этой пустоте он может ее использовать: она спасает его шкуру, подвергая риску собственную.

Более чудовищным примером может служить история Арн Чорн Понда — ребенка-солдата кровавого режима Пол Пота в Камбодже 1970-х годов: его заставляли участвовать в массовых убийствах (погибло не меньше четверти населения страны). Как и у Эммануэля Джала из НАОС, у маленького Чорн Понда просто не было выбора, кроме как подчиняться взрослым военным, среди которых он жил. Пол Пот во время своего правления буквально искоренил институт семьи — но вместе с тем он просил себя называть Брат номер один. Люди должны были быть верны только ему и Ангка, то есть «Организации», которая теперь правила страной. «Каждый день приходилось убивать собственную душу, чтобы выжить», — говорит Чорн Понд. Слушая его рассказ об этом этапе своей жизни в трогательном фильме «Флейтист» (The Flute Player)[208], замечаешь, что за его болью стоят диссоциация и долгосрочные последствия травмы, известные как ПТСР. Он один посреди полей смерти, рядом с ним дерево, о которое разбивали головы младенцам. Он не может даже договорить: членораздельная речь обрывается, когда он вновь переживает то, что произошло здесь двадцатью годами ранее. Пройдя через весь этот ад, Арн Чорн Понд превратился в чуткого, щедрого, любящего человека, хорошо умеющего выражать свои мысли. Ему пришлось принять себя со всеми теми ужасами, которые он пережил — и которые творил своими руками. Примириться со своим прошлым ему помогли откровенные разговоры об этих событиях, помощь другим беженцам и работа над возрождением камбоджийской народной музыки — музыки, которую Пол Пот запретил во время правления режима красных кхмеров. Но даже теперь, много лет спустя, Понд легко впадает в состояние диссоциации, вызванное изоляцией, поглощением и ужасными воспоминаниями о прежней жизни в качестве ребенка-солдата. Память (правое полушарие) о жутких событиях подавляет работу речевых центров в левом полушарии, не позволяя ему рассказать свою историю. Это следствие попыток «выйти из безвыходного положения» — нарушенная связь между областями мозга, отвечающими за мысли и эмоции.

В 1996 году я побеседовала с несколькими матерями — бывшими участницами сект. Они рассказывали мне о том, как тоталитарные организации использовали их детей и контролировали отношения между родителями и детьми. Этот контроль над связью ребенка и матери — а она обычно рассматривается как самый сильный вид человеческой привязанности — показывает, насколько успешно прошли дезорганизация последователя и привитие ему эмоциональной и когнитивной зависимости от лидера, превращающей человека в повинующегося агента. Джилл была участницей секты, которая объединяла в себе фундаментализм учения мормонов и ритуалы коренных народов США. Ее группа жила вдали от цивилизации, в примитивном лагере на Среднем Западе, который якобы был предназначен для того, чтобы «спрятаться от русских». Живя в этой секте, Джилл родила двоих детей от одного из последователей культа. Но однажды лидер секты забрал у нее дочь и отдал ее другой паре. Джилл рассказывает мне, что чувствовала по этому поводу:

Я думала: «Мне так не хочется ее отдавать, но я отдам, если так будет лучше, если на то воля Божья». Наш лидер был для нас как Бог, поэтому я считала, что он все делает только из лучших побуждений. Что же касается меня, мне была нужна Крисси, но он считал иначе[209].

Несмотря на первоначальное сопротивление, Джилл смирилась и позволила отобрать у себя ребенка. Однако другая пара вернула ей дочь через полгода — и привезла ее в тачке.

Еще подростком Хелен вступила в группу, где изучали Библию. Группу возглавлял мужчина из Индии, который, как и Пол Пот, просил называть себя Братом. В 20 лет она по приказу группы вышла замуж за другого последователя культа и родила от него ребенка. Лидер секты запрещал использовать контрацепцию, поэтому к моменту ее ухода из организации, десять лет спустя, у нее было уже семеро детей. Хелен вспоминает об одном из случаев с участием детей:

Однажды мои близняшки, которым было меньше года, держались за полу моей юбки — это было на виду у всей группы, — и тогда лидер сказал мне отшвырнуть их в сторону. В ответ я просто слегка оттолкнула их, но он настоял на том, чтобы я их буквально отшвырнула, и в итоге я сделала, как он велел… Хотя это и шло вразрез с моими представлениями о Матери, Человеке и о понятии любви к Господу[210].

Во время жизни в группе ее дети сильно страдали от физического насилия: «Брат говорил, что таков Священный Путь. Он слишком много себе позволял по отношению к моим детям и говорил мне, что я должна считать это за честь».

Обе матери, чьи истории вы прочли, в конце концов смогли покинуть свои организации и наладить нормальные, заботливые отношения со своими детьми. Иными словами, ни у одной из них не было внутренних, диспозиционных проблем с материнским поведением. Только в условиях принуждения при помощи промывания мозгов внутри тоталитарной среды они стали агентами повиновения — начали безоговорочно выполнять приказы лидера и, следовательно, оказались неспособными защитить своих детей, то есть действовать в их (и в собственных) интересах.

Все эти примеры показывают, что изначально люди сопротивляются: они пытаются не делать то, что считают неправильным. Но в напряженных условиях изоляции, поглощения и ужаса они не в состоянии сохранить ощущение собственной правоты и успешно продолжить сопротивление. Многие стараются — но по большей части даже те, кому вроде бы удается дать отпор, все равно приходят к такому же повиновению, как и те, кто сдался быстрее. Ключевой элемент в этом вопросе не то, что человек в принципе пытается сопротивляться. Важно другое: насколько успешно эти попытки подавляются. Важно, сломается ли в итоге человек, наступит ли момент его окончательной капитуляции — то есть неспособность держаться за свои отношения и свое понимание происходящего вокруг. Тоталитарные лидеры, как никто другой, умеют подавлять сопротивление. Если бы они не умели, у них не было бы последователей.

Итак, теперь мы видим основной механизм в действии. Как только изолированный человек ломается и капитулирует, как только его мыслительные процессы диссоциируются и он принимает идеи группы, мы можем говорить об успешном завершении процесса промывания мозгов. Однако успех необходимо постоянно закреплять. Тоталитарный лидер должен оградить членов своей организации от каких бы то ни было спасительных отношений, которые могут дать человеку спокойствие, чтобы он мог завершить поведение привязанности (то есть вернуть себе независимость и пространство для исследования). Лидер должен контролировать, сдерживать и ограничивать любые возможности, которые могут позволить последователям свободно выдохнуть и привести в порядок свои мысли. Контроль закрепляется и институционализируется в правилах, ритуалах и нормах, которые определяют, кого можно считать хорошим солдатом, достойным участником группы, чистым и праведным человеком, защитником бедных, Иисуса, Аллаха, белой расы или любого иного дела. Люди не роботы и не «маньчжурские кандидаты»^{26}, которых можно было бы заслать куда-нибудь в качестве «спящих агентов» и дистанционно активировать спустя много лет. Так или иначе, их необходимо все время держать в изоляции и ужасе — чтобы сохранялось состояние диссоциации.