Дезорганизованная привязанность сильно влияет на когнитивные способности последователя культа, которые при иных обстоятельствах могли бы ему помочь найти выход из сложной ситуации. При первом столкновении со стрессом или опасностью человек может либо бросить вызов угрозе, либо попытаться от нее сбежать. Но при отсутствии возможности отступить — например, в ситуации неразрешимого страха, характерного для отношений дезорганизованной привязанности, — человеческий организм начинает экономить свои ресурсы, чтобы позаботиться о собственном выживании, и использует пассивную реакцию «замирания» — состояние «метаболического выключения»: «отстранение от невыносимой ситуации», «выход из безвыходного положения»[189]. В таком состоянии наблюдается гиперактивность как системы возбуждения, так и системы успокоения: человек снова пытается и приблизиться к источнику угрозы, и отдалиться от него. Если не найти выхода из этой угрожающей ситуации, то состояние перевозбуждения в конце концов приводит к диссоциации. Перри описывает этот процесс следующим образом:

Непрерывный процесс возбуждения начинается со спокойствия. Затем повышается, прогрессируя, уровень бдительности человека — от тревоги и дистресса к страху, а затем и к самому серьезному состоянию, ужасу. Если взрослый или ребенок ощущает угрозу жизни (неважно, реальную или вымышленную), от которой он не может защититься, и у него нет надежды, что его кто-то спасет, — тогда он испытывает психологическую травму, уровень которой зависит от уровня дистресса[190].

Эта психологическая травма, которая становится причиной диссоциации, может вызвать пассивную реакцию «поражения» — реакцию выученной беспомощности, когда человек отключается от внешнего мира. Результаты исследований детей с дезорганизованной привязанностью показывают, что эта хроническая травма, вызванная отношениями, «представляет собой прогрессирующие нарушения умения приспосабливаться, защищаться или действовать в собственных интересах, а также блокировку способности чувствовать эмоции и боль; обе эти функции неимоверно важны для выживания»[191].

Разумеется, члены тоталитарных организаций не дети, и, возможно, у них нет своей истории дезорганизованной привязанности (я считаю, что у большинства ее нет). Но и они страдают как от хронической травмы, вызванной отношениями, так и от ее следствия — когнитивного коллапса и невозможности действовать в интересах собственного выживания. Таким образом, в ситуации неразрешимого страха (ужаса) большинство людей «замирают», диссоциируются, прибегая к «психологическому бегству». Это своего рода попытка «притвориться мертвым», последняя попытка зацепиться за выживание и сберечь ресурсы организма. Но за такое спасение серьезно расплачивается мозг: его когнитивные функции ухудшаются, а в долгосрочной перспективе, даже после завершения ситуации, вызывающей ужас, человек может получить такие негативные последствия, как ПТСР[192].

Теперь давайте ненадолго вернемся к промыванию мозгов. Современные неврологические исследования позволяют представить себе, что происходит в человеческом мозге во время диссоциации, возникающей в результате психологической травмы.

Вертикально мозг делится на три области: мозговой ствол, лимбическая система и кора головного мозга. Мозговой ствол развился первым. Он напрямую взаимодействует с телом и отвечает за сбор информации от органов чувств и регулирование автоматических функций вроде дыхания и пульса. В лимбическую систему, развившуюся позже, входят миндалевидное тело и гиппокамп: эта область мозга отвечает за эмоции и гормоны, в том числе и за выработку кортизола (его называют гормоном стресса). Кроме того, лимбическая система входит в механизм, участвующий в создании имплицитной памяти — то есть памяти о чувствах, усвоенном поведении, привычках, рефлексах и навыках (например, навыке езды на велосипеде). Мозговой ствол и лимбическая система совместно принимают участие в реакции «бей, беги, замри», возникающей в ответ на угрозу. Мозговая кора появилась последней. Она воспринимает эти базовые сигналы и функции, нацеленные на выживание, чтобы сделать их основой гораздо более сложных мыслительных процессов. Он также отвечает за эксплицитную память — воспоминания, которые человек может осознанно пробудить: так, эта память хранит известные нам факты (дата, время и место назначенной встречи, выученное наизусть стихотворение и так далее).

И, конечно, как все знают, мозг делится на два полушария: левое и правое. В эволюционном смысле правое полушарие старше левого. Оно раньше развивается у детей и напрямую связано с лимбической системой — и, значит, с обработкой эмоций, имплицитной памятью и физиологической реакцией «бей, беги, замри». Правое полушарие принимает участие в целостном мышлении, основанном на образах, оно не задействовано при общении и играет роль центра автобиографической памяти и непосредственных эмоциональных реакций. Левое полушарие, которое развивается позже, отвечает за аналитическое мышление: это центр логики, языка и линейного мышления. Оно более тесно связано с эксплицитной памятью. Сигел пишет:

Правое полушарие больше связано с подкорковыми областями мозга. Данные поступают от организма к мозговому стволу, затем идут в лимбическую систему и кору правого полушария. Левое же полушарие меньше взаимодействует с этими «первичными» источниками информации — с нашими физическими ощущениями, с важными для выживания реакциями мозгового ствола и формирующимися в лимбической системе чувствами и привязанностями… В обычных условиях жизни происходит сплетение этих «праводоминантных» функций с не менее важными информационными «леводоминантными» потоками[193].

Это сплетение активности левого и правого полушария происходит во время фазы быстрого сна, при общении с другими людьми или с самим собой (то есть при внутреннем диалоге), а также во время совместных видов деятельности, основанных на общении (например, при рассказывании историй). Благодаря этому происходит то, что Сигел называет билатеральной (или горизонтальной) интеграцией.

Чтобы представить себе, что происходит во время диссоциации (и, соответственно, при дезорганизованной привязанности, которая ее вызывает), важно помнить о ключевой области мозга, соединяющей левое и правое полушария: это орбитофронтальная кора. Она располагается в верхней части лимбической системы, поэтому ее еще называют мыслительной частью эмоционального мозга. ОФК выполняет «функцию контроля всего правого полушария, то есть местоположения эмоционального „я“»[194]. Эта область мозга — важное связующее звено между левым и правым полушариями и, следовательно, между чувствами и эмоциями «древней» области мозга и осознанными рассуждениями и логикой новой области. Орбитофронтальная кора помогает нам воспринимать собственные чувства и осознанно на них реагировать. В стрессовых ситуациях она способствует контролю над эмоциями и передает эмоциональную реакцию в левое полушарие, отвечающее за рациональное мышление: оно и принимает решение, как нужно действовать. Орбитофронтальная кора — «главный регулятор, организующий ответ мозга на угрозу»[195], поэтому она играет ключевую роль в реакции на социальные ситуации и, что более важно, на ситуации, угрожающие выживанию. При эффективной работе ОФК содействует «благоразумному, адаптивному поведению»[196]. Кроме того, орбитофронтальная кора отвечает за способность человека испытывать эмпатию[197].

Диссоциацию рассматривают в основном как нарушение работы правого полушария и, в частности, интегративной функции (отвечающей за соединение чувствующей правой доли мозга с думающей левой) орбитофронтальной коры. Диссоциация, вызванная пугающими дезорганизованными отношениями, говорит о том, что эмоции человека, особенно связанные с этими опасными социальными отношениями, остаются необработанными, то есть о них невозможно думать сознательно и «рассудительно»[198].

Таким образом, дезорганизованная (или травматическая) привязанность — разновидность хронической травмы, которая приводит к нарушению функционирования орбитофронтальной коры как «главного регулятора», реагирующего на угрозу. Эта неспособность означает, что человек не может правильно интерпретировать сигналы, поступающие от тела или из внешнего мира, и должным образом реагировать на них, пытаясь подобрать правильный ответ на «социальную обстановку или ситуацию, связанную с выживанием»[199]. Можно было бы интегрировать все сигналы от органов чувств, воспринимаемые посредством нижних областей правого полушария, а затем позволить «мыслительной части эмоционального мозга» все обдумать и выработать план действий, повышающий шансы на выживание, — однако пассивная, диссоциативная реакция берет все в свои руки и «замораживает» ресурсы человеческого организма. В результате эта диссоциативная реакция не может объединить сознание, идентичность, память и восприятие[200].

Плохое функционирование орбитофронтальной коры и связанных с ней структур мозга (например, зоны Брока^{23}, отвечающей за речь, и гиппокампа) часто наблюдается у людей с ПТСР и прочими диссоциативными расстройствами, а также у тех, чьи ранние этапы развития связаны с дезорганизованной привязанностью. У таких людей физическое развитие правого полушария мозга сопровождается следами хронической травмы отношений: в частности, правое полушарие и орбитофронтальная кора страдают от негативных последствий пережитого ужаса[201]. Это относится и к тем, кто родился и/или вырос в тоталитарных системах, и к тем, кого завербовали в подобные организации уже во взрослом возрасте, — вне зависимости от их предыдущего опыта привязанности^{24}. Учитывая, что мозг остается податливым на протяжении всей нашей жизни, развитие дезорганизованной привязанности у взрослого тоже приводит к изменениям и утрате функций в этой области. К симптомам диссоциации относят «оцепенение, избегание, повиновение и ограничение аффекта»[202]. Все это можно наблюдать у последователей, получивших психологическую травму в тоталитарных группах. Кроме того, многие члены сект демонстрируют навязанное группой снижение степени эмпатии (мягко говоря) по отношению к другим людям — как в группе, так и за ее пределами. Организованная группой изоляция от других и «от самого себя», которую мы разобрали ранее, также усиливается диссоциативным состоянием: «Диссоциативные, оторванные люди изолированы не только от своего окружения, но и от самих себя — своего тела, своих действий и чувства идентичности»[203]. Впрочем, эта податливость, гибкость, изменчивость мозга дает надежду тем, кому удалось вырваться из тоталитарных систем. Возникшая позже надежная привязанность может обеспечить им условия, в которых они смогут восстановить как эмоциональное, так и когнитивное равновесие (хотя, конечно, им придется испытать определенные трудности и потери).

Диссоциация и ухудшение интегративной функции орбитофронтальной коры — все это объясняет, почему последователи не могут распознать источник угрозы (то есть саму тоталитарную группу) и правильно отреагировать на эту угрозу. Находясь в этом пассивном и диссоциированном состоянии («замри»), человек не может осмыслить и оценить пугающие сигналы, которые поступают от действий группы. Отсюда проблемы с определением. Последователь культа не может правильно интерпретировать происходящее. Он не улавливает причинно-следственных связей.

Если группе удается создать дезорганизованную связь с жертвой, за которой следует диссоциация, то группа может контролировать то, как человек интерпретирует свои чувства. Теперь секта может вцепиться в участника и предложить ему свою удобную оценку всего и вся: эта интерпретация должна компенсировать отсутствие у него критического мышления и подготовить его к роли подчиняющегося агента. Иными словами, слушай группу: она покажет тебе, в чем кроется проблема. Не можешь правильно оценить смысл происходящего? Не беспокойся: группа все сделает за тебя. Главное — следуй указаниям лидера, и тогда ты сможешь справиться со страхом. Посвящай организации как можно больше времени, и тогда все будет хорошо.

Люди со стороны зачастую недоумевают, почему последователи культов всегда находятся в каком-то оцепенении, почему они такие безэмоциональные, почему они не испытывают эмпатии по отношению к другим и не готовы даже бороться за собственное выживание. Наблюдателя также может поставить в тупик неуместность или негибкость эмоций членов тоталитарных систем. Все дело в том, что выбор эмоций зависит от потребностей группы. Например, участники многих сект надевают на себя «счастливое лицо» — маску, скрывающую диссоциацию и ужас, который они испытывают из-за невозможности не только реагировать на собственные эмоции, но даже чувствовать их[204]. А в случае моей группы приемлемыми считались серьезное лицо и целеустремленный взгляд: они отражали всю важность нашей революционной работы.

Также люди со стороны (да и сами бывшие члены тоталитарных организаций, которые пытаются разобраться в том, что с ними вообще произошло) не понимают, как зомбированные последователи культа, по которым видно, что они не способны осознать разрушительную природу собственной деятельности, и которые выглядят предельно «ограниченными» в этом плане, могут исключительно хорошо разбираться в других вещах. Однако все становится на свои места, если рассматривать промывание мозгов как диссоциацию, которую вызвала дезорганизованная привязанность к конкретной фигуре (или организации в целом). Это не диссоциация в общем смысле. Это ее специфическая разновидность, ориентированная на организацию, ее лидера и отношения, которые она контролирует. Поэтому, например, левое полушарие мозга может и сохранять весь свой рабочий потенциал — до тех пор, пока ему не надо полагаться на сообщения из орбитофронтальной коры в отношении интерпретации эмоциональных сигналов, связанных с обстановкой неразрешимого страха, которая возникает из-за дезорганизованных отношений внутри группы.

Пример из моего собственного опыта: во время пребывания в секте я работала максимально продуктивно, виртуозно исполняя свои обязанности, — сначала как опытнейшая машинистка, а затем как старший системный аналитик. По сути, мои способности и были тем ресурсом, который группа хотела использовать в своих целях (это было верно в отношении всех участников). И это естественно: секте не нужны непродуктивные последователи! Левое полушарие моего мозга продолжало поглощать новые знания и осваивать умения — и я бы даже сказала, что ему это прекрасно удавалось, учитывая вечный цейтнот, недосыпание и многие другие факторы жизни в тоталитарной системе, с которыми я столкнулась. Но как только меня просили задуматься об О. или о некоторых вопиющих противоречиях внутригрупповой жизни, я сразу же терялась. Я хорошо помню, как бывший участник моей организации начал писать мне и моему мужу письма, в которых называл ситуацию в О. буквально культом личности. Мы сразу же переправили одно из писем нашим руководителям, чтобы их предупредить: этот человек представлял собой «угрозу безопасности» организации! Лишь много лет спустя, когда я уже была готова покинуть группу, я вспомнила об этой переписке и смогла ее переосмыслить. Но поначалу, конечно, такое просто не укладывалось у меня в голове.

Диссоциация, возникающая при дезорганизованной привязанности, означает, что человек не может приступить к обдумыванию подобных вещей, а его критическое мышление подавляется. Но, повторю, все это происходит не в глобальном плане, а только по отношению к секте. Последователь культа в буквальном смысле не может думать о выходе из проблемной ситуации. Если он попытается подумать о группе, то весь ужас, который с ней связан, вызовет у него состояние диссоциации и отключение орбитофронтальной коры (главного «регулятора» реакции мозга на угрозу), которая в нормальных условиях позволила бы левому полушарию оценить страх, переживаемый правым полушарием, и отреагировать на него должным образом. В такой обстановке сами по себе мысли об источнике опасности вызывают у человека ужас, но не позволяют ему понять, откуда исходит угроза. В реальности последователь культа может даже не осознавать, что испытывает страх или стресс: возбуждение его организма в ответ на угрозу ему могут объяснить тысячами любых других причин. В итоге члены сект могут довольно здраво рассуждать о многих вещах — но только не о дезорганизованных отношениях как причине психологической травмы и диссоциации.