Итак, теперь тоталитарная организация полностью контролирует социальную жизнь и распоряжается временем последователя культа. Секте удалось разорвать все его связи с близкими людьми — как уже существующие, так и потенциальные — и стать для него единственной оставшейся «тихой гаванью». Но изоляции с поглощением недостаточно. Чтобы промыть мозги — то есть заставить жертву действовать в интересах организации и ее лидера, а не в интересах собственного выживания, — нужно упрочить контроль как над эмоциональной, так и над когнитивной сферой жертвы. В этом вся суть тоталитарной индоктринации. Поэтому к изоляции и поглощению нужно прибавить еще одну составляющую — угрозу. Угроза может быть любой, главное, чтобы изоляция и поглощение последователя оказались более или менее успешными, а группа смогла стать для него единственной «тихой гаванью».

Джессика Стерн в своей работе, посвященной терроризму, отмечает, что намеренное внушение последователям культов апокалиптических страхов зачастую становится предвестником насилия со стороны секты. Например, Джим Эллисон, предводитель вооруженной группировки «Завет, меч и длань Господня» секты «Христианская идентичность», описывал грядущей апокалипсис в кровавых деталях, одновременно демонизируя целые группы населения:

Все будет так ужасно, что родители начнут поедать собственных детей. Из-за огромного количества смертей в больших городах будут свирепствовать чума и прочие болезни. Повсюду будут валяться трупы, кишащие червями. Землетрясения, цунами, извержения вулканов и прочие природные катаклизмы достигнут катастрофических масштабов. Ведьмы и евреи-сатанисты будут открыто и бесстыдно приносить обычных людей в жертву своим богам. Негры начнут насиловать и убивать белых женщин. Белых мужчин будут пытать, а потом жестоко расправляться с ними. Педерасты будут предаваться содомии со всеми подряд[174].

Однако намеренное внушение страха не только выступает в роли предвестника насилия со стороны секты — по сути, оно оказывается основным средством тотального контроля жизни последователей культа. Вызываемое чувство страха может принимать разные формы — от прямой угрозы физического насилия до внушения ужаса перед внешним миром, от боязни быть исключенным до боязни публичной критики на глазах у всей группы. Его также можно вызвать при помощи разнообразных видов физического стресса, лишений или переутомления.

Когда Эммануэль Джал был ребенком-солдатом, он жил в мире постоянного страха. Едва ли требовалось нагнетать это чувство еще сильнее. Тем не менее на тренировках командиры постоянно били, пинали и секли мальчиков, попутно поддерживая в их сознании страх перед врагами — джаллябами, которые вынудили их оставить родные деревни[175].

Марк Юргенсмайер так описывает историю Такэси Накамуры, вступившего в «Аум синрикё» (японская апокалиптическая секта, лидером которой был Сёко Асахара). В 1995 году Асахара приказал своим последователям распылить в токийском метро зарин: в результате этого теракта двенадцать человек погибли и еще несколько тысяч пострадали. Посвящение Накамуры началось с длительной изоляции, после чего он пришел на обряд инициации. Для ритуалов всех новичков одели в мантии и накидки из узорчатой ткани, они поклялись никому не рассказывать о том, что с ними произошло, а затем им велели думать о своей смерти и дали выпить таблетку (считается, что это было ЛСД):

Затем в комнату вошли актеры, наряженные, по словам Накамуры, «в хороших и плохих богов». Они сказали новичкам, что те попали в ад, и потребовали от них подумать, чем они заслужили такое наказание. Накамура жаловался, что ему жутко страшно, но сидевшая рядом с ним женщина, давний член секты, успокаивала его, говоря, что если он доверится Асахаре, то выживет[176].

Этот пример отчетливо демонстрирует, как после намеренного нагнетания страха группа позиционирует своего лидера (в данном случае Асахару) как воплощение единственной «тихой гавани», где последователь может укрыться, если ему страшно.

Про другую разновидность угрозы рассказывает Джульетта. По ее словам, в «Замысле Ньюмена» не только доводили до изнеможения:

Ну, бить нас не били, но и обычных нагоняев было достаточно, и нам это не нравилось… не нравилось в очередной раз огребать за что-то… Вся наша группа получала по ушам за то, что мы неправильно что-то организовали, не собрали достаточно денег, плохо работали, собрали мало подписей. Однажды я вернулась, не выполнив план по подписям, и меня за это отругали… Да, там были такие же мерзкие люди, как и везде, можете мне поверить.

На мой вопрос, испытывала ли она страх или тревогу, будучи участницей организации, Джульетта ответила: «Да, постоянно. Постоянно…» Помимо страха перед очередной порцией жесткой критики, она также боялась, что в ФБР на нее заведут дело, так как она состоит в группе, где обучают обращению с оружием.

Иногда можно вызвать у человека страх или чувство угрозы просто посредством интенсивных стимулов: это могут быть переутомление, шум, голод, воспоминания о реальных или вымышленных психологические травмах прошлого^{21}. Вызвать у человека сильнейший стресс можно лишением сна: этот метод применяется почти во всех тоталитарных группах. Отсутствие сна также снижает когнитивные возможности человека, то есть, помимо прочего, его способность осознавать причины или следствия хронической усталости и прочих стрессовых состояний, которые у него возникли. Следовательно, страх можно вызвать либо посредством стресса (а стресс вызвать посредством управления внутренними состояниями, такими как голод и усталость), либо через внешние угрозы, наподобие выдуманных Джимом Эллисоном апокалиптических сценариев.

Но самого по себе страха тоже недостаточно. Мы все боимся, страх обычно помогает обеспечить нашу безопасность. Как правило, это чувство, которое способствует адаптации. Когда нам страшно, мы пытаемся избавиться от страха, устранить его причину или каким-то иным способом выйти из пугающей нас ситуации, чтобы выжить. А в тоталитарных группах (или, что в данном случае то же самое, в разнообразных абьюзивных или контролирующих отношениях) внушение страха происходит таким образом, чтобы последователь культа не мог устранить угрозу или скрыться от нее. Когда человек не способен справиться с угрозой, страх перерастает в ужас. Ужас — это состояние, которое исследователи привязанности называют неразрешимым страхом, или страхом, от которого нет спасения[177]. Именно из-за него у человека может возникнуть посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). В ходе изоляции и поглощения — на предыдущей стадии — группа позаботилась о том, чтобы в условиях опасности человеку было некуда бежать, только к самому источнику угрозы, то есть к группе или ее лидеру. Именно так в условиях изоляции страх превращается в ужас.

Вспомните, что об этом говорил Боулби: страх — это не просто бег от чего-то, но и бег к чему-то или к кому-то за защитой. В случае с сектами и тоталитарными системами это бег к группе[178]. И, конечно, мы видим, что группа не только намеренно вселяет в последователей страх, но и позиционирует себя как «тихую гавань», хотя на самом деле именно она и создает угрозу. Это внушение неразрешимого страха (ужаса) приводит последователя к кризису. И после этого кризиса, созданного группой же, сама группа (о чудо!) спасает напуганного и сломленного человека, собирает его по частям. Таким образом, организация одновременно становится и «плохим полицейским», вызывающим страх, и «хорошим полицейским», который успокаивает последователя культа и показывает ему единственное убежище, единственную оставшуюся «тихую гавань». Накамуре велят идти к лидеру Асахаре, когда ему страшно. Для Джала армия — и автомат как ее символ — стали его «матерью и отцом». Для Джульетты и других членов «Замысла Ньюмена» предводитель, сеансы социальной терапии и «друг» превратились в отдушину: если тяжело или страшно, ты знаешь, куда идти и к кому обратиться.

Оказавшись в таком состоянии неразрешимого страха (ужаса), человек начинает воспринимать даже незначительные жесты со стороны группы как проявление доброжелательности и заботы, и у него растет уверенность в том, что именно группа его защитит, именно она спасет его от угрозы. Мириам Уильямс страдала от недоедания, болела и была истощена, но в секте «Дети Бога» ей рассказывали об опасности внешнего мира («системы») и о грядущем конце времен, а также уверяли ее, что семья ей «враг». Они настаивали, что она должна любить Господа больше, чем свою мирскую «семью от плоти». Она не выдержала такого сильного давления и несколько дней проплакала. В конце концов один из лидеров секты пришел к ней и позволил позвонить матери. Вот что она пишет об этом в своих воспоминаниях: «Возможно, этот расчетливый акт очевидной доброты и удержал меня в „Детях Бога“… к сожалению, меня тронула их любовь и забота обо мне»[179]. И далее: «Их поучения — например, борись с естественными наклонностями, изобличай дьявола и уповай на помощь Бога — стали понятнее для меня»[180].

Я тоже помню такие «расчетливые акты очевидной доброты». В книге «Травма и исцеление» Джудит Герман дает им удачное определение — «Маленькие поблажки, „даруемые“ по прихоти „хозяина“»[181]. Неразбериха печальной, гнетущей жизни в закрытом мире О. делали такие поблажки мощным оружием. Сиюминутное послабление вызывало у меня благодарность, а также некоторое чувство вины за то, что я так часто нарушала дисциплину. Но, помимо всего прочего, они заставляли меня чувствовать, будто наш предводитель — которого я, впрочем, никогда не видела — и вправду был доброжелательным, возможно, даже любящим и нежным человеком. Как и при стокгольмском синдроме, жертва начинает видеть в агрессоре «тихую гавань» — того, кто может даровать помощь, милосердие, прощение или спокойствие. Такой «тихой гаванью» может быть и человек, и организация.

Когда группа внушает участнику чувство страха или создает у него ощущение угрозы, он начинает искать у группы защиту и поддержку, так как считает ее своей «тихой гаванью». Но так как сама группа — источник опасности, эта стратегия обречена на провал. Отсюда — два следствия: во-первых, у человека вырабатывается сильная эмоциональная привязанность к группе, а во-вторых, у него происходит дезорганизация мышления, что становится причиной смятения, диссоциации, дезориентации и когнитивных сбоев[182].

Но почему это чередование угрозы и кажущегося обещанного покоя (или, как это называет Заблоки, «цикл насилия-поблажек»[183]) приводит к возникновению сильной эмоциональной привязанности? Давайте сначала рассмотрим, как в ходе этого процесса разрушаются чувства последователя и как он привязывается к лидеру или группе. В этом нам поможет анализ теории привязанности.