Честно говоря, я об этом докладе и думать забыл — когда еще разговор о нем был, зимой, наверное, а то и раньше!

Некоторые ребята хотели с этого доклада удрать, но прямо перед самым звонком с последнего урока в класс вошла наша воспитательница Зинушка — она у нас по географии, — и, когда звонок прозвенел и литература кончилась, она встала около двери и так стояла минут десять, чтобы все успокоились, не шумели и чтобы никто не убежал.

Я подошел к ней и сказал:

— Можно мне в буфет сходить? За булочкой или за бутербродом с колбасой — я есть хочу.

— Это правда? — спросила она. — Ты мне правду говоришь? Ты не убежишь?

— Я не могу убежать, — сказал я. — Я докладчик.

— Ах, да, верно, — сказала она. — Ну, иди.

В буфете я встретил Георгия Анисимовича.

— Ты на минуточку? — спросил он. — Перекусить? На свой доклад торопишься?

— Откуда вы знаете? — Я удивился.

— Ну как же. Мы в учительской тоже новостями делимся. Разговоры всякие, то да се.

— Зинушка сказала?

— Как?

— Извините…

Во ляпнул!

— Можно мне прийти на твой доклад? — спросил вдруг Георгий Анисимович.

— Вы… вам? — сказал я. Я ужасно почему-то смутился и покраснел.

— Ну да. Ведь твой доклад о будущем, о нашем будущем, и, если ты начнешь не со слишком далекого будущего, это непосредственно касается и меня — старика.

— Приходите, конечно, приходите, — быстро сказал я. Не знаю почему, мне вдруг стало очень его жалко.

— Пошли вместе, — сказал Георгий Анисимович.

До класса мы дошли молча, доедая свои булочки, и, когда вошли в класс (ребята и девочки встали, приветствуя Георгия Анисимовича, и снова сели), я увидел, что все сидят тихо на своих местах, никто не убежал, а на последней парте я увидел высокого седого человека в вельветовой куртке. Я сначала ужасно разволновался, но потом понял, что это довольно-таки глупо — волноваться, потому что ведь я заранее знал, что на моем докладе будет кто-то из роно. Георгий Анисимович помахал рукой этому седому человеку в вельветовой куртке (видно, они давно были знакомы), тот — ему, и они уселись рядышком на последней парте.

Зинушка постучала по столу указкой, хотя никакого шума не было, и сказала мне:

— Начинай.

Я покашлял и начал. Начал я довольно-таки важно, примерно так:

— Мне поручили, так сказать, сделать доклад на тему «Как я себе представляю наше завтра». Мой доклад будет небольшой, потому что…

— Законно, — сказал басом Федька Бабенко.

Девчонки на него зацыкали, а Зинушка — она вдруг вся с ала красная — сказала:

— Законно! Что законно, Бабенко?

— Что короткий доклад, — сказал Федька.

— Это почему же?

— Домой скоро пойдем.

Все захохотали.

— Иди домой, Бабенко! Иди! — сказала Зинушка. — Иди, если тебе не интересен доклад твоего друга.

Но Федька, само собой, не шел, он стоял за партой и мялся.

— Иди-иди, — говорила Зинушка.

— Бабенко, Бабенко!! — закричали Венька Рогалев и Саня Фукс. — Иди, иди. Чего же ты стоишь? Иди!

Венька еле сдерживался от смеха, это даже видно было, и Саня, я думаю, тоже, но лицо у Сани было совершенно серьезное. Камень, а не человек. Металл.

— Иди-иди, Бабенко! — кричали они.

— Почему же ты не уходишь? — говорила Зинушка. — Тебе же неинтересно.

— Мне интересно, — сказал Федька басом. — Это мне тогда было неинтересно, а сейчас даже очень.

Все захохотали, а я еще раз поглядел на этого высокого, седого (пока спорили с Федькой, я на него изредка поглядывал), и он опять улыбнулся.

— Садись, Бабенко, — сказала Зинушка. — Пряжников, продолжай доклад.

— Я к докладу, конечно, готовился, — сказал я. Во загнул! — Но я никаких книжек не читал, просто я расскажу, как я себе представляю будущее, ну, завтра, наше завтра…

— Жаль, Алеша, что ты ничего не прочел, — ласково сказала Зинушка. — Важно знать, что думают о нашем завтра другие люди, наши конструкторы, наши писатели, наши рабочие, спортсмены и студенты.

— И инженеры, — сказал Саня Фукс.

— Да, и инженеры, — сказала Зинушка. — Разумеется.

— Можно спросить? — сказал Венька Рогалев.

— Что же? — сказала Зинушка.

— А при чем здесь инженеры? — сказал Венька.

— То есть как это «при чем»?

— Можно спросить? — сказал Лялик Яновский.

— Что, Яновский?

Лялик сказал:

— Доклад называется «Как я себе представляю наше завтра». «Как я…» То есть как именно он, Леха Пряжников, себе все это представляет, а не инженеры, спортсмены…

— Действительно? Разве? — сказала Зинушка. — Ну тогда другое дело.

Она посмотрела на меня, и мне стало ужасно неловко, что так получилось, потому что она мне очень нравится, она очень славная, хотя и бывает сердитая. Наверное, это я был виноват: нечетко, балда, произнес тему доклада.

— Продолжай, Алеша, — сказала она.

Я сказал:

— Я продолжаю доклад о нашем завтра. Что же такое «наше завтра» — прежде всего? Это там не через тыщу лет или пятьдесят, а лет уже через пять-семь будет это наше завтра. Довольно скоро. И все мы, кто здесь есть, будем в нем жить. Даже, между прочим, если и через десять-пятнадцать. Кругом будут огромные белые дома и широкие улицы, зеленые. То есть не улицы зеленые, а деревья, конечно. Деревьев будет невероятное количество. В каждом доме будет свой каток. О коньках и клюшках я не говорю. И все это я в общем сказал, насчет города в целом. А теперь — как я понимаю всякие усовершенствования. Трамваев не будет. Зачем они? Совсем они будут ни к чему, хотя они мне и нравятся. И автобусов не будет. И троллейбусов. Только метро — из того, что сейчас есть. А будут движущиеся тротуары. Предположим, будет пять лент: первая двигается медленно, вторая быстрее, третья еще быстрее, а последняя совсем быстро, как… как…

— Как автобус, — сказал Саня Фукс.

— Во-во. Если хочешь ехать быстро, постепенно переходишь с полосы на полосу, это вы сами понимаете почему. Легковых машин будет навалом. Не у всех, конечно, и если у кого не будет, а надо за город ехать — пожалуйста вам вертолет.

Я, кажется, довольно долго выступал, хотя собирался побыстрее. Это я знаю, почему вышло. Про себя, я, конечно, очень здорово все представлял, как это будет, лет через десять, но на словах получалась потрясающая скучища — или я просто к докладу не был готов, не то чтобы не готовился, книжек там не читал, а просто другим был занят. Меня вроде бы все внимательно слушали, но я-то, честно, точно знал, что я невероятную скучищу несу. Я и так старался, и этак — ничего не выходило, только длинно получалось, а больше ничего. Перед Георгием Анисимовичем и его знакомым мне было прямо-таки неудобно.

Кое-как я закруглился и сказал:

— Все. Доклад окончен.

Вот смех — все захлопали, а Зинушка сказала:

— Спасибо, Алеша.

И пожала мне руку.

— Да что вы, не за что, Зинаида Константиновна. Ерунда какая. Доклад так доклад.

— Какие вопросы будут к докладчику? — вдруг сказала она.

Вот это да! Вопросы, значит? Они, значит, сейчас всем классом будут спрашивать у меня, что им придет в голову, может, всякую ерунду, а я, значит, стой и все им точненько отвечай? Нич-чего!

Так и было. Невероятные какие-то были вопросы. Я их, конечно, не помню, но помню точно, что многие все говорили, что я рассказывал про то, что будет, а про то, чего не будет, почти не говорил. Я ужасно обозлился и сказал:

— Что значит — чего не будет? Просто что-то новое будет, а того, вместо чего оно будет, того-то самого и не будет.

— Что-то неясно ты выразился, — сказал Саня Фукс. — Ну-ка еще раз!

— Чего «еще раз»? Чего «еще раз»?! Просто, например, если будет движущийся тротуар, то трамваев, ясное дело, не будет.

— Ерунда, я не про это, — сказал Саня. — Я про совсем другое. Про технику ты говорил, про космонавтику тоже, а вот я хочу спросить: цапаться будут?

— Что-о? То есть?

— Я его понимаю, — сказал Венька. — Он хочет сказать: при новой жизни люди будут цапаться, ну, ссориться, что ли?

Все ужасно развеселились, но я неожиданно подумал вдруг об Ишке, о себе, о Семке и о Лидии — и будто исчез куда-то из класса, как улетел. Сразу же мне стало плохо. Не знаю, сколько я так летал.

— Он молчит, — услышал я потом как бы издалека чей-то голос. — Так будут люди цапаться или нет?

И только тогда я очнулся.

— Нет, они не будут ссориться, — сказал я. — Или очень редко, или, если не очень редко, то все же реже, чем сейчас, и сразу же будут мириться.

Лялик Яновский сказал:

— А сосульки будут? Я думаю, не будет сосулек.

— То есть каких это сосулек?

— Обыкновенных. С крыш которые. Крыши будут какой-нибудь новой конструкции, а если старой, то все равно все дома такие высокие будут, что мы эти сосульки и не увидим.

— Почему ты так думаешь? — спросила Зинушка.

Но Лялик уже замолчал. Он все сказал. Он такой, я говорил уже.

— Если честно, — сказал я, — то я не знаю, будут сосульки или нет.

— А я хочу, чтобы были сосульки! — крикнула наша маленькая Лялечка Пушкова. — Без них неинтересно.

— Что тебе сосульки?

— А вот и то!

— А мне сосульки тоже здорово нравятся, вечером особенно…

— А вот контролеров точно не будет, ведь трамваев-то и автобусов не будет!

Все вдруг стали кричать, чего не будет.

— Керосинок на даче не будет!

— Бутылок! Молоко, чай там, кофе — все будет по трубам идти, как вода.

— Ага! А галоши будут бесплатно. То есть не будет платных галош. Я их теряю часто, а мама ругается.

— Не будет подлецов и приставал!

— Баков для мусора во дворе не будет. Мусоропровод сделают, — это сказал басом Федька Бабенко. — Неохота каждый день ведра таскать.

— Больных не будет!

— Ур-ра! Все будут спортсменами!

— Не будет неинтересных фильмов!

— Не будет…

— Не будет…

— Не будет…

Вдруг все устали. Как-то сразу. Стало тихо. И поэтому неожиданно громко наша очкастая Ирка Дубчик пропищала в тишине:

— Лошадей не будет.

Я немного задохнулся даже и сказал громко:

— Лошади будут.

Я не просто сказал, что они, лошади, будут, а как-то так это сказал, особенно как-то, потому что вмиг вспомнил ту лошадь на канале Грибоедова.

Все снова стали орать и спорить насчет лошадей, но я не слушал никого, а просто стоял и думал о той лошади, которая ела листья с дерева, а потом приехали и встали возле нее две новенькие грузовые «татры», и она бросила есть свои листья и опустила глаза к земле; под конец я нечаянно прислушался, и мне показалось, что большинство кричит, что лошади все-таки будут.

Вдруг я увидел, что седой этот человек в вельветовой куртке идет по проходу к учительскому столу, подняв обе руки, и делает ими так, чтобы все успокоились и сидели тихо.

Все стихли.

Он пожал мне руку и показал на место на последней парте, рядом с Георгием Анисимовичем.

Когда я сел, он сказал:

— Мне все очень понравилось. Это, конечно, был не доклад, но в этом нет ничего страшного — главное, что всем нам здесь было интересно. Если вы хотите, я тоже расскажу вам о нашем будущем, но не о таком, какое я себе нафантазировал, а о будущем с точки зрения некоторых наук. Хотите?

Все закричали, что хотят.

— Во-первых, — сказал он, — лошади, я думаю, обязательно будут. Во-вторых, сосульки будут тоже, в-третьих…

И он начал рассказывать. Он рассказывал недолго, все про точку зрения науки, но до того понятно и здорово, что я просто обалдел, честно.

Потом ему задавали вопросы.

Я смотрел, смотрел на него и после вдруг встал и сказал:

— Скажите… скажите, а ласточки — они прилетели, а?

Он улыбнулся и сказал:

— Мне кажется, нет.

— Прилетели, — сказал я твердо.

А он развел руками.

После ему еще задавали вопросы, а потом все стали расходиться по домам.

В коридоре меня подозвал Георгий Анисимович. Он зачем-то потеребил меня за куртку и сказал:

— Я тобой не совсем доволен.

— Что такое? — спросил я. — Плохой доклад?

— Нет, доклад отличный. Но ты не всегда себя хорошо ведешь.

— Извините, — сказал я. — Я постараюсь лучше. Только я не знаю, о чем вы.

— Этот пожилой человек считает, что ласточки не прилетели, — может быть, даже он уверен, что они не прилетели, но он сказал «мне кажется», а не просто «нет, не прилетели». Он никому не навязывает собственного мнения. Тебе понятно это выражение? А вот ты сказал ему: «Прилетели». Понимаешь теперь?

— Да, — сказал я. — Только если честно, — маленечко понятно, не до конца. Я же не хотел сказать ничего плохого.

— Это я знаю.

Я посмотрел на Георгия Анисимовича.

Он улыбался.

— Это я знаю, — повторил он. — А то бы я не стал с тобой разговаривать. Ты и на самом деле не совершил ничего плохого, а все-таки… Ты пойми это «все-таки», Это тебе пригодится. Ну, беги домой.

Вечером Ишка пришел пьяный. Знал он или нет, что мама сегодня придет очень поздно с работы? Неужели не знал и все равно такой явился?

Он окликнул меня, но я не ответил. Я слышал, как он ходил по комнате, чиркал спички, смеялся и бормотал…

— Прекрасно, — слышал я. — Все прекрасно. Все изумительно. Этому я теперь не нравлюсь. Тому тоже. И этому. И вот этому. Восхитительно. Печально? Нет. Н-нет! О, истина в вине! Именно. Выпьешь — и будто убежал от всех, и все так прекрасно, так прекрасно…

Я лежал, накрывшись с головой одеялом. Сердце у меня колотилось. Я чувствовал — вот, вот еще немного, и я вскочу и что-нибудь сделаю с Ишкой, ударю его, или обниму, или ударю…

Вдруг он погасил у меня свет, вошел в свою комнату, резко закрыв дверь, тут же я услышал, как он бросил брюки на стул — громко брякнула пряжка от ремня, — после с шумом прыгнул в кровать, и сразу в наших комнатах стало тихо.