— В синем углу ринга, — слышу я голос диктора, — боксер первого разряда Игорь Пряжников, «Буревестник».

Положив руки в перчатках на канаты, Ишка стоит, чуть согнувшись, в углу, спиной к освещенному рингу, и о чем-то говорит со своим тренером.

Когда диктор называет Ишкину фамилию, Ишка быстро, будто бы между прочим, поворачивается к рингу, делает малюсенький шаг вперед, чуть-чуть склоняет голову — здоровается с публикой — и так же быстро отворачивается и продолжает говорить с тренером.

Я видел, как Ишка появился на ринге. Так, наверное, всегда будет — у меня прямо дух захватывает, когда Ишка в халате вдруг появляется откуда-то, ныряет под канаты, и вдруг халата уже нет, а Ишка, положив руки поверх канатов, сгибается и начинает пританцовывать, стоя ногами в деревянном ящичке с канифолью. Канифоль для того, чтобы не было скользко передвигаться по рингу.

Я смотрю на Ишку. Это и он, и не он. Да, конечно же, я знаю — это он, мой брат, и в то же время это какой-то другой человек, просто боксер, в перчатках, майке и трусиках, совсем не тот, который ударил Семку и дружит с Беном.

Я все-таки пошел на Ишкин бой. Я никому не сказал об этом: ни маме, ни Лидии, ни Валерке; я не дал ни одного билета ребятам из класса, а я ведь всегда водил с собой человек десять; я поехал один.

Я не знаю, как это объяснить — после того как Ишка ударил Семку, мне так противно сидеть здесь, противно видеть перчатки, канаты, противны сами боксеры, гонг, который мне всегда так нравился, — все противно и гадко. И все-таки я пошел. А почему — мне объяснить трудно, хотя я и чувствую почему.

Я сижу и думаю об этом и не слушаю, что говорит диктор. Он говорит, наверное, сколько лет Ишке, с какого возраста он занимается боксом, число побед и поражений и кто его тренер.

То же самое он говорит и про Ишкиного противника, но я и за этим не слежу. Никогда со мной этого не было. Даже фамилию прослушал. Я вижу только, что он в белых трусах и красной майке, одного роста с Ишкой, но, пожалуй, более худой и руки чуть подлиннее. А Ишка мне говорил, когда длинные руки…

Гонг!!! Первый раунд!

Я вижу, Ишка раньше своего противника начинает атаку. Как всегда. Не очень быстро, но и не очень медленно он двигается на худощавого парня — раз-раз-раз! — пробуя достать его левой. Ишкина рука в перчатке почти касается худого парня — почти, но не достает все-таки: худой передвигается по рингу легко и тоже, наверное, пока только изучает Ишку.

Вдруг — аплодисменты. Ишка попал! Очень здорово попал в голову, но худой так же спокоен, как и раньше.

Тах-тах-тах! — левой — правой — левой — делает короткую серию Ишка. Худой зажат в угол.

Р-р-раз! Левой в корпус, правой в голову и еще раз правой в голову. Худой прижат к канатам… но вдруг легко уходит и сам атакует.

Они снова кружат друг возле друга в середине ринга. Худой заставляет отступить Ишку к самым канатам. Оп-па! Ишкина правая проходит худому прямо в подбородок!

Я вдруг вижу, как валится на пол Семка от такого удара.

Но худой — ничего, стоит. Я смотрю на его сильную короткую шею. Ишка говорил, что когда шея отличная…

Что такое?! Ишка — на полу. Нокдаун!! Неужели?!

Нет, легко подымается. Зацепился, наверное, ногой за ногу. Это бывает.

Гонг.

Конец первого раунда. Да-а.

— А ничего паренек против Пряжникова работает, а? — Слышу я голос позади себя.

Ишка сидит на табуреточке в углу, откинувшись назад, ноги широко расставлены, а руки в перчатках свободно лежат на канатах. Тренер машет перед Ишкой полотенцем — так лучше дышать. Вот он, Ишка, сидит, совсем такой же, как раньше. А ведь он другой стал теперь, я знаю. Я то забываю об этом, то снова вспоминаю. Я вижу своего брата то в белой рубашке, в расстегнутом пиджаке, пьяного, там, в кафе, то снова на ринге.

Второй раунд.

Я сначала даже ничего понять не могу — куда девался худой парень? Его прямо даже не видно стало среди Ишкиных ударов.

Пропал — и все, и нет его.

— Да, чемпион все-таки, — говорит кто-то слева от меня.

— Сейчас он его понесет, — говорю я.

— Кто кого?

— Ну, Пряжников, конечно, — слышу я сзади.

— Ай, бросьте вы с вашим Пряжниковым, — говорит мой сосед, старичок, немного похожий на Бена. Я смотрю на него и ничего не говорю. Наверное, вообще нехорошо сидеть и хвастаться: видите, мол, Пряжников — так это мой брат, — но раньше я никак не мог удержаться и всегда говорил что-нибудь похожее. А сегодня просто даже не хочется. Как-то все по-другому.

— Ну, вот и все в порядке, — говорит старичок-Бен.

Я гляжу на ринг. Бой идет равный. Не могу сказать, чтобы я очень уж здорово разбирался в боксе, но мне даже кажется, что худой парень двигается резвее Ишки.

— Лезет, как деревянный, — говорит старичок-Бен, — а у паренька-то левая — будь здоров!

Я смотрю на старичка. Что он понимает?!

«А-а-ах!!!» — проносится по залу.

Что та кое?!

Ишка лежит на полу. Лежит Ишка.

— …два! три! четыре! — считает судья на ринге.

— Да-да, у паренька-то левая как хлыст, — зудит под боком старичок-Бен.

— … пять! шесть!!!

Ура! Ишка на ногах!

— Бокс! — Судья дает отмашку.

Только бы бой не остановили!

Ай да Ишка! Вот как пошел вдруг. Что, съел, старый хрен?!

Гонг. Конец второму раунду. Ну, теперь он отдохнет, Ишка. Еще посмотрим! Он еще себя покажет. Неужели же он проиграет? Да нет, не может быть! И вдруг я чувствую, что Ишка проиграет. Будто мне кто-то так сказал, что не поверить нельзя. Еще целый раунд впереди, а толку никакого. Проиграет.

Гонг! Будто выстрелили. Я даже вздрагиваю.

— Бе-ля-ев! Бе-ля-ев! — кричат зрители. Наверное, худого парня фамилия.

— Давай, Ишка! — кричу я. Да разве ж он услышит! Какой вдруг Ишка стал маленький на ринге. Не узнать его даже. Он защищается в углу от ударов худого, а сам будто тает — все меньше и меньше становится.

— А-а-а!!! — кричат все.

Ишка сползает по канатам вниз.

— Стоп! — судья останавливает бой.

Я закрываю глаза.

— За явным преимуществом, — слышу я и снова гляжу на ринг, — бой выиграл Алексей Беляев.

Мой тезка. Да еще судья почему-то запутался и подымает Ишкину руку.

В зале свистят. Что, судья первый раз судит, что ли?

Сегодня дерется еще несколько пар, все зрители сидят, но я ухожу, с меня хватит.

— Да-а-а, Пряжников, — слышу я голос старичка-Бена. — Не подфартило, даже в финал не выскочил.

Что-то говорит диктор, зрители хлопают, но мне даже оборачиваться неохота.

На улице еще светло, но как-то уже и темнеет помаленьку. Может, подождать Ишку?

Ждать или нет?

Нет, не буду. Зачем это еще? Всегда без меня обходился. Или обождать? Или лучше монетку кинуть? Идет. Орел — дождусь. Кидаю. Орел. Значит, теперь ждать. Выйдет скоро. Посмотрит на меня. Скажет… А-а, нет! Не буду ждать! Не буду. Ни к чему это.

И я ухожу.

Я иду по улице, сам не знаю куда. Просто иду — и все. На ботинки смотрю. И даже о чем думаю — не знаю. Кажется, обо всем сразу, не только про Ишкин проигрыш. Но от всего вместе мне тоже не очень-то здорово. Просто, можно сказать, неважно. Плохо мне. Но, кажется, больше всего я думаю про Ишкин бой. Не думаю даже, а вижу. Как он сползает вниз по канатам. В зале все кричат, кричат… А может, так и надо, — может, хорошо, что он проиграл? Даже не вообще проиграл, а нарвался на удар. Будто бы это ему за Семку. За то, что Семке пришлось валяться на полу в этом кафе. И тем более так и надо, потому что Ишка, Ишка-то мог защищаться на ринге, защищаться ведь мог, а Семка в дурацком этом кафе стоял совсем открытый и даже не ждал удара.

Я иду, гляжу вниз на свои ботинки и так вот думаю, но все равно почему-то получается — я это как-то чувствую, хотя и маленечко, — что все неверно, неправильно, неверно я думаю: то, что Ишка ударил Семку, — это одно, а то, что он проиграл, — совсем другое. Абсолютно разные вещи. И мне жалко, жутко отчего-то жалко, что Ишка проиграл, и даже не отчего-то, а совсем ясно отчего: никогда я не любил, если он проигрывал. Настроение у меня становилось как после двойки, хуже даже, и домой идти не хотелось.

Ах, Ишка!

Я иду по улице, сам не знаю куда, гляжу на свои ботинки, куда-то влево, кажется, иду… «А ничего Пряжникова приделали», — вдруг слышу я. Я подымаю голову.

Что такое?!

Опять этот зал, где проходят соревнования?! Ничего себе кружочек дал, даже сам не заметил!

— Вон он вышел! Видите? Видите? — говорит тот же мальчишка. — Да вон, вон! Да говорю я тебе — это Пряжников.

Я смотрю, куда он показывает. Да, это Ишка. Он идет медленно от спортзала, вместе со своим тренером, руки за спину, в руках — чемоданчик.

— Сейчас ему тренер объясняет, — слышу я голос мальчишки, ну, этого, который на Ишку показывал, — объясняет, почему он проиграл. А чего тут объяснять, просто плохо он работает — и все. Просто плохо работает! Неужели не ясно?

— Балда! — говорю я. — Кто это плохо работает? Это кто же плохо работает? — говорю я и жду, когда он подойдет ко мне, и, тогда, может, придется стыкнуться. Я жду, но вдруг догадываюсь, что ничего этого нет, что все это я не вслух сказал, а про себя, и не жду я ничего, а уже иду, уже иду за Ишкой и его тренером.

Они идут медленно, Ишка все держит за спиной чемоданчик, а его тренер — маленький такой, совсем кудрявый, кудри торчат из-под шляпы, а на шляпе зачем-то перышко — все размахивает руками и что-то объясняет Ишке, что именно — я не слышу.

А зачем я иду за ними? Не знаю.

Вдруг Ишка оборачивается и смотрит, как мимо него проходит девушка, очень похожая на Лидию. Я замираю… Надо быть поосторожнее. А то еще увидит. Спросит, что я здесь делаю.

Стоп!

Они поворачиваются — и Ишка, и тренер — так быстро, что я ничего даже не успеваю сообразить, поворачиваются и идут обратно, прямо на меня, прямо на меня идут!

Глупо, просто потрясающе, правда? Я зачем-то влезаю в телефонную будку и замираю. Будка стеклянная, прозрачная вся, но куда-то ведь надо было мне спрятаться. Спрятался, ничего, а? Это в моей манере.

Они стоят совсем рядом — Ишка и тренер. Если Ишка скосит глаза чуть влево, он увидит меня. Но я вдруг перестаю об этом думать. Через стекло я смотрю, как шевелятся их губы.

— Близко я с ним работать не мог, — говорит Ишка.

— Мог, — говорит тренер.

— Я понимаю, — это Ишка говорит. — У него руки длиннее и всякое такое, но я не мог.

— Мог, — говорит тренер.

— Нет, не мог, Ираклий Иосифович, — говорит Ишка. — Мне это трудно объяснить, но я не мог.

— Хватит, — говорит тренер. — Теперь отдыхать. Об этом бое забудь, потом разберемся, когда все уляжется.

— Ладно, — говорит Ишка. — Черт возьми, — говорит он вдруг, — смотрите — ласточки! — и показывает тренеру куда-то на другую сторону улицы.

Я смотрю туда же. Ничего себе ласточки! Воробьи сидят. Просто воробьи, никакие не ласточки.

— Это воробьи, — говорит Ираклий Иосифович.

— Да вы что? — говорит Ишка. — Неужели не видите? Конечно же, ласточки.

— Игорек, — говорит тренер. — Что с тобой? Это воробьи. Точно. Вот глупости. Ты не болен?

— Да, болен, — говорит Ишка. — Но это ласточки. Они уже прилетели. Весна, понимаете?

— Ну да, да, весна…

— Нет, вы не понимаете, — говорит Ишка. — Это весна, точно, но вы только соглашаетесь, а сами-то не понимаете, что уже весна, а это ласточки.

«Какие ласточки? — думаю я. — Воробьи же это. Нет, неужели ласточки?!»

Губы Ишки шевелятся. У него какое-то странное, незнакомое (да нет, нет же, очень знакомое, только я давно не видел у него такого) лицо — как бы это сказать, ну, доброе, что ли. Ужасно симпатичное. Какое-то такое, когда мы с ним играли в «попади по руке».

Неужели правда ласточки? Я вдруг ужасно разволновался. Вот ведь глупости, а?! Ну да, весна же действительно, а вдруг прилетели?

Чудесная игра — «попади по руке». Ну, это такое глупое название, я сам придумал. Просто один кладет на колени обе руки ладошками вверх, а другой ему на ладошки свои; и тот, чьи руки снизу, должен быстро освободить их и попасть по рукам другого, по обеим или по одной — все равно.

Ох, как мы с Ишкой веселились, когда играли в «попади по руке». Ну да, а второй должен быстро убрать руки.

Дальше я ничего не могу объяснить.

Все произошло вдруг, сразу же. Подъехал автобус, тренер вскочил в него, Ишка помахал ему рукой, достал что-то из кармана и, быстро сделав шаг к моей телефонной будке, открыл дверцу будки — все в одну секунду.

— Ты? — сказал он. — Дела! Откуда?

— Я тут… я здесь… — сказал я.

— Ты был на моем выступлении? — спросил он. — Что ты здесь, я вижу.

— Нет, — сказал я. — Нет. Не был.

— Что же ты здесь делаешь?

— Звоню. Звоню по телефону.

— Хватит врать. Что — возле нашего дома нет автоматов? Для чего ты сюда приехал?

— Здесь у меня… одно дело, — сказал я. — Да, одно дело. Именно.

— Ладно, — сказал он. — Вылезай, мне надо позвонить.

Я вышел из будки.

Он вошел в нее.

— Привет, — сказал он.

Дверца за ним закрылась.