Я и Гога идем вдоль Невы. Просто так идем, не куда-нибудь, а от нечего делать. Вот и каникулы пролетели, и еще несколько дней. Я все каникулы на трубе играл. Ничего мне больше и не хочется. Да и в школе все как-то не так. Я теперь ни с кем не дружу. Обо всех позабыл. Не до них.
«Ты чего такой мрачный? — спрашивают все. — Из-за Валерки, что ли?»
Валерка со мной теперь не сидит. На другую парту ушел. Из-за того, что я на уроке нечаянно его большую коробку со значками на пол вывернул. Шум такой был. Двести значков — бряк на пол! Валерке влетело. На переменке он на меня орать стал. Виноват был я, раньше бы я даже, ну, извинился, что ли, а в этот раз я Валерку дураком обозвал и отвернулся. Он и ушел на другую парту.
А с Гогой почему-то не так, как с другими. Не знаю почему. С ней даже весело как-то. Она идет рядом со мной, в красной спортивной шапочке, в спортивных брюках, вся какая-то спортивная. Только пальто у нее еще не весеннее, а с меховым воротником, — все-таки только ведь отболела. Я гляжу, как она крутит носом и что-то насвистывает, и почему-то никак не могу вспомнить, как она выглядела, когда я ее в первый раз увидел. А вот какая она в больнице была, я помню. Такая, как сейчас. Только сейчас она еще лучше, потому что румяная и без пижамы.
— Знаешь, кому это памятник? — спрашивает Гога. Так бы и дал ей за этот вопрос.
— Кому? — говорю я. — Просто не могу себе этого представить.
— Петру Первому, — говорит Гога. Так спокойно говорит. Не понимает что ли? Ы-ы… так бы и дал.
— А кто его построил? Кто его, так сказать, автор?
— Да, кто же это его построил? — говорю я. — Ну просто никому это неизвестно, никому!
— Тебе-то уж во всяком случае, — говорит Гога. — Невежда.
Я молчу. Чего мне говорить? Вот если бы я знал, кто, так сказать, автор этого памятника, я бы мог или говорить, или молчать — по своему усмотрению, а если не знаешь — и говорить нечего. Но все равно она зря задается, можно ведь и не знать всех авторов.
— Ага, молчишь? Значит, я права… Не злись. Я тебе об этом потом расскажу. А как у Петра лошадь звали, знаешь? Нет? Ее звали Кровавая Мэри.
— Кого, лошадь?!
— Да, лошадь.
— Ври больше.
— Ее так звали за то, что она одним копытом могла сразу убить девятнадцать врагов.
— Почему девятнадцать?
— Любимое число Петра.
— Все ты врешь, Гога.
— Как ты угадал? — Гога прямо заливается. — Такой догадливый. Нет, правда, ноги у нее были, как кувалды, вон — змею раздавила, очень сильные ноги, как у твоего брата руки.
— А ты-то откуда знаешь?
— Ну, все-таки чемпион.
— Это кто тебе сказал?
— Лидия.
— Когда?!
— Еще когда я в больнице лежала.
— А после она еще что-нибудь говорила?
— Нет, а что?
— Так, ничего. Передай ей, что он проиграл бой и в финал не вышел.
— Ты не расстраивайся, — говорит Гога, — он выйдет.
— Уже не вышел, — злюсь я. Вот человек!
Знает ли она еще, что такое «финал»? Да, именно. А если знает, так неужели думает, что эти финалы каждую неделю бывают? Иногда послушаешь девчонок, так просто тошно делается.
— Ну, в другой раз выйдет. Мы пришли.
— Куда это? — я удивлен.
— Как «куда»? В Эрмитаж.
— А разве мы сюда шли?
— Сюда.
— А чего же ты сразу не сказала?
— Я боялась, что ты не пойдешь. Тебе ведь это не интересно. А здесь висят великие произведения искусства.
— Нет, почему же, очень интересно, — пытаюсь убедить я Гогу, но она не слушает и уже тянет меня куда-то, какой-то кошелечек достает, покупает билеты, потом мы раздеваемся. Гога меня все за руку держит, так мы и входим в музей.
Хорошо все-таки, что я Гогу раньше встретил, чем сам собрался к ней зайти. Все никак не решиться было. А вышло так, что я ее нечаянно встретил, и очень рад, а то совсем мне плохо последние дни, совсем плохо. С Гогой легче. И хорошо, что в музей пошли. Я здесь всего два раза в жизни был: один раз с мамой, а другой раз вместе с классом. Какая-то толстая тетенька нас тогда водила. Хорошая такая тетенька, добрая, только я ничего не понял, что она говорила, какие-то слова странные: «тенденция», «образ».
А Гога все так просто объясняет, понятно. Сначала она меня повела в длинный коридор, где все про Петра. Всякие родственники, пушки, сабли, портреты. Оказывается, Петр — любимый Гогин герой. Она все про него знает, кучу книг прочитала.
— Знаешь, — говорю я, — я хотел тебе сказать, что…
— Что? — спрашивает Гога.
— Что… я бы хотел посмотреть картины… великие произведения искусства.
— А-а, да, да, — говорит она, — пойдем, пойдем, я покажу.
Она долго ведет меня куда-то, то влево, то вправо, то вниз, то наверх — и ни разу ведь не собьется. Как у себя дома. А потом показывает мне картины. Все какое-то незнакомое и не очень понятное, но все равно с Гогой хорошо ходить.
— Ой, смотри, — вдруг говорит она. — Смотри какой!
Я оборачиваюсь и вижу бородатого дяденьку, не очень старого, в черном халате. В руках у него ведро с водой и еще несколько ведер на тележке. На батареях парового отопления стоят какие-то корытца, и в них он льет воду.
Гога тянет меня за рукав, и мы подходим ближе. Гога-то, наверно, знает, зачем вся эта затея с ведрами, только ей, видно, на дяденьку охота посмотреть. И мне тоже, я и у Гоги мог бы спросить, зачем ведро, но спрашиваю у дядьки:
— Это еще зачем?
Он оборачивается, смотрит на нас и вдруг подмигивает:
— Я их поливаю.
— Кого «их»?
— Картины.
— Ну, это вранье, — говорит Гога. Она, я думаю, все знает, что к чему, и просто его заводит, да и ответил он как-то странно.
— Нет, я не вру, — говорит бородатый. — Некоторым существам нужна вода: лошадям, цветам, картинам. Значит, им нужно дать воды, а как это называется — неважно.
— По-вашему, — говорю я, — если лошади нужна вода, ее поливают?
— Иногда и поливают, — говорит он. — Только по-другому, чем цветы. Или ее поят.
— Но ведь картины-то нельзя поить.
— Можно и даже нужно, — говорит он, — а то они потрескаются без влаги, а людям не на что будет смотреть. Я наливаю воду в бачок. Вода в бачке нагревается от батареи и испаряется. И картины, как цветы из почвы, поглощают из воздуха воду и живут.
— Физика, — говорит Гога, — мы еще не проходили.
— Да, да, физика, — смеется бородатый. — Всех надо поливать и поить, не обязательно водой, конечно. Чтобы они не засохли и были живы, здоровы и счастливы. Папы, мамы, братья, сестры и так далее…
— Вы здесь, наверное, самый главный начальник? — говорит бородатому Гога.
— Ну, не самый главный, — смеется бородатый, — но все-таки.
— Еще бы, — говорит Гога, — ведь самый главный в саду — садовник. Дайте мы вам поможем, а?
Я вижу, как лицо у бородатого становится серьезным.
— Нет, ребятишки, — говорит он, — спасибо, не надо. Еще прольем с вами на пол. Самое главное начальство будет ругаться.
— Вас бы с Семкой познакомить, — говорю я ему. Мне вдруг почему-то стало его жалко. — Он рационализатор. Он бы вам такие трубы сделал, чтобы вода сама бежала понемногу и все время бы испарялась… Тогда и на пол нельзя было бы пролить.
— Вот это было бы здорово! — говорит бородатый. — И ведра тогда не надо было бы возить и всем показывать. А то люди приходят сюда смотреть картины и разные красивые вещи — и вдруг ведра. Люди ведь отовсюду к нам приезжают. Приезжает экскурсия колхозников, а им — ведра. Это то же самое, если бы человек работал на птицеферме, пришел бы сюда, а здесь по залам десятками куры гуляют. Они ему и так уже надоели… О! Идет самое главное начальство, привет, ребятишки!
— До свиданья! — тихонечко кричит ему Гога, а он уже укатывает свою тележку в другой зал.
— Гога, — говорю я, когда мы выходим из музея, — знаешь что? Знаешь, я хотел бы рассказать тебе про… в общем, поехали.
И мы едем ко мне во двор. Гога-то этого не знает, но она молчит, понимает, что пока я ей ничего не скажу.
От автобуса до дома я иду опять очень быстро. Гога не отстает. Мы входим во двор. Никого нет. Ни в первом дворе, ни во втором, ни в третьем.
Очень хорошо.
Я достаю из кармана ключ, открываю сарай и захожу внутрь.
— Входи, входи, Гога, — приглашаю я.
— Ну и шум здесь, — громко говорит Гога, — ну и темень!
— Входи, входи, — говорю я. — Не стесняйся. Дверь надо закрыть. Это тайна. Чувствуй себя как дома.
Гога закрывает дверь и садится на дрова. Я становлюсь на колени и засовываю руку под корзинку.
Трубы нет.