Гаврила, до этого увлечённый своим «трофеем», наконец уловил, что в воздухе запахло чем-то куда серьёзнее костра. Он осторожно покосился на Ладу, которая стояла, вытянувшись в струнку: лечи напряженные, подбородок упрямо поднят, ладони чуть сжаты, а взгляд тяжёлый, почти звериный. Она не моргала, уставившись на лешего. Казалось, ещё секунда и она нападет.

Иволгин делал вид, что этого не замечает. Или действительно не замечал, что, пожалуй, было ещё тревожнее. Он изучал заслонку, как старый библиотекарь редкую книгу, и ничто вокруг не привлекало его внимания.

Морозов откашлялся, и его голос прозвучал значительно мягче, чем обычно:

— Мы должны были спросить разрешения на проход в лесу…

— Должны были, — спокойно перебил его Иволгин, даже не подняв головы.

Он недобро усмехнулся, и у костра от его усмешки будто стало холоднее.

— Но если уж говорить откровенно, — продолжил леший, постукивая пальцем по подбородку, — то я бы не стал возражать против ваших поисков. Потому что был бы уверен, что дом вам не покажется. И заслонка так и останется в его стенах.

— А если бы знали иное? Если бы поняли, что мы найдем ее и заберем? — брякнул Гаврила, как всегда, не вовремя, с тем самым наивным любопытством, которое поставило нас всех в неловкое положение.

Лада тихо пробормотала что-то о глупых столичных гостях. А Иволгин поднял на Дроздова взгляд. Улыбка у него осталась, но стала острой, как лезвие бритвы.

— То запросил бы свою цену, — спокойно ответил он и вновь посмотрел прямо на меня.

Не просто глянул, а уставился, будто ждал, когда я, наконец, пойму то, что он не собирался произносить вслух. И в этот миг мне впервые пришло в голову, что леший ожидает чего-то от меня. Чего-то, что, возможно, касается не заслонки и не избушки.

Я прочистил горло, решив перевести разговор в иное русло.

— Как поживает тот парень… — я специально запнулся, бросив предупреждающий взгляд на Гаврилу. — Тот, которого мы нашли у болота? С шапкой?

Навряд ли стоило обсуждать подробности при Дроздове, который уже едва держался от тысячи новых вопросов. Но сменить тему показалось мне хорошей идеей.

— С ним всё как надо, — уклончиво ответил Иволгин.А затем, глянув на Дроздова, хитро приподнял бровь и уточнил:

— А разве ваш новый приятель не знает всех особенностей Северска?

Гаврила испуганно заморгал. Лада напряглась, будто готовилась пнуть его, если тот вздумает что-то снова ляпнуть.

— Вы обо мне? — неуверенно переспросил Дроздов, переступив с ноги на ногу, словно земля под ним внезапно стала горячей.

Лада отреагировала, прежде чем кто-либо успел моргнуть. Она крепко ухватила его за руку, так, будто боялась, что он ещё что-нибудь спросит, и потащила к костру. Парень смешался, чуть покраснел, но сопротивляться не стал. Лада усадила его так, чтобы он оказался к нам спиной. Девушка принялась оттирать с его щеки пятно сажи своим платком, тихо пеняя на то, что Гаврила выглядит не особенно опрятно. Дроздов оробел настолько, что даже не стал возражать против отповеди дружинницы.

Я воспользовался моментом и шагнул к Иволгину. По мере приближения воздух будто густел, как бывает возле большого старого дерева, в тени которого прохладно даже в жаркий полдень. И понизив голос, произнес:

— Он знает не обо всём. Мы не хотим шокировать гостя.

Леший медленно скрестил руки на груди. Движение простое, но в его исполнении казалось каким-то древним жестом, который сохранялся веками.

— Вы считаете его гостем? — негромко осведомился он, и в голосе его не было ни насмешки, ни удивления. Скорее лёгкий интерес, будто он изучал моё отношение к парню.

— А кем же ещё? — осторожно уточнил я.

Иволгин чуть приподнял подбородок, щурясь на костёр, словно пытаясь рассмотреть что-то в языках пламени. Затем заговорил медленнее, чем прежде:

— Я видел многих, кто приезжал в наши края. Тех, кто желал остаться надолго. И тех, кто собирался проехать мимо, задержавшись всего на день-другой.

Он обвёл взглядом поляну.

— И мне сдаётся, — продолжил леший, — что этот парень здесь надолго.

Я непроизвольно посмотрел на Гаврилу. Он сидел у костра, неловко улыбаясь Ладе, которая уже привычно ворчала на него за что-то второстепенное. Обычный, смешной, немного растрёпанный столичный парень… которого, по словам лешего, Северск принял как своего.

— Уверены? — тихо спросил я, хотя ответ, кажется, уже знал. — Он ведь человек, — напомнил я, глядя на лешего внимательнее, чем стоило. — Неужели вам по нраву кто-то из нашего народа?

Иволгин хмыкнул так кисло, будто откусил неспелую ягоду.

— Из всех зол надо выбирать меньшее, — отозвался он небрежно. — Я ведь понимаю, что без людей нам не обойтись.

Собеседник повёл плечом, словно отбрасывая лишние слова.

— Вы везде пролезете, — продолжил леший, глядя куда-то сквозь стволы деревьев, будто видел там что-то важное. — Всюду сунете свои любопытные носы, даже туда, где вам нечего делать.

Я хотел возразить, но он поднял палец, призывая меня к тишине.

— И если уж оставлять здесь кого-то из вашей породы, — завершил леший, — то пусть это будет… такой как он.

Иволгин едва заметно кивнул в сторону Гаврилы.

Тот сидел у костра с кружкой в руках и так увлечённо рассказывал Ладе про удивительные свойства лесных трав, что у него даже уши порозовели от старания.

— Вот это растение… видите прожилки? — вдохновенно объяснял он. — Если положить лист в кипяток на десять секунд, вкус получится совсем другой, чем если оставить его в кипящей воде на минуту.

— Угу, — отозвалась Лада, которая делала вид, что слушает, но сама краем глаза отслеживала каждое наше движение. По выражению лица было видно, что если леший шагнёт слишком близко, она оставит Гаврилу с его ботанической лекцией и появится рядом с нами в одно мгновение.

Сцена выглядела почти домашней. Именно этот контраст заставлял меня поёжиться.

Я тихо спросил:

— И что же делает его меньшим злом?

Леший приподнял бровь и ответил так буднично, будто комментировал погоду:

— Он честный. Не испорчен. И, главное…

Он на секунду задумался, выбирая слово.

— Дроздов слушает. Не каждый человек умеет слушать лес. Не каждый хочет слышать. А он хочет. И это редкость.

Я перевёл взгляд на Дроздова: растрёпанного, взволнованного, искреннего до нелепости. И осознал, что Иволгин не льстит.

— Вы предложили ему поселиться в лесу, — негромко напомнил я.

— Да, иногда я бываю гостеприимным, — легко отозвался Иволгин и пожал плечами, будто речь шла о приглашении на чай, а не о переезде во владения существа, которое редко терпит рядом людей.

— К людям? — уточнил я, не скрывая недоверия.

Иволгин тут же изобразил возмущение, причём настолько убедительное, что на секунду можно было в него поверить. Он даже приподнял брови, чуть развёл руками, будто обращался к небесам:

— Николай Арсентьевич, неужели вы считаете меня таким нетерпимым к людям?

Я лишь скрестил руки и прищурился.

Он прекрасно понимал, что я не куплюсь. И что за моей вежливой улыбкой не сомнение, а твёрдое знание того, кто он есть. Слишком много я слышал о нём от Морозова. Слишком многое видел в глазах Митрича, когда речь заходила о молодом лешем.

Тем временем воевода, делая вид, что слушает Дроздова, незаметно отошёл подальше. Но его плечи были напряжены, словно он превратился в сжатую пружину, готовую распрямиться при первом неверном движении лешего.

Леший же продолжал смотреть на меня, слегка улыбаясь, но не зло, а скорее насмешливо.

— Ну же, княже, — протянул он. — Неужели вы думаете, что я предлагаю убежище каждому встречному? Может быть, я просто решил проявить доброту.

Эта фраза удивила не только меня. Она произвела впечатление на всех собравшихся на поляне. Кроме Гаврилы. Мне показалось, что Морозов даже рот приоткрыл от удивления.

— Вы? К человеку?

Он кивнул.

— Бывает, — отозвался спокойно. — Но редко.

И в этих двух словах прозвучала вся древняя логика старшего народа: если лес кого-то выбрал, то спорить бессмысленно.

— К чему эти игры? — спросил я и тоже сложил руки на груди, почти машинально копируя позу лешего. — Мы оба знаем, что вы презираете людей. Или даже… ненавидите.

Иволгин слегка приподнял брови, будто мои слова его не задели, но развеселили.

— Если уж говорить о ненависти, — протянул он ровно, без тени смущения, — то вы, регент, сами держите при себе помощника, который всю прежнюю жизнь ненавидел таких, как я. Истреблял. И делал это безжалостно.

Его взгляд метнулся в сторону Морозова и потемнел.

Мир вокруг замер. На мгновение Иволгин перестал быть похожим на человека: лицо вытянулось, скулы заострились, под кожей проступили угловатые кости, как у хищного зверя, готового к прыжку. В глазах блеснул тусклый болотный свет, не имеющий ничего общего с человеческими эмоциями.

Это длилось меньше секунды. Но я успел увидеть достаточно, чтобы по коже пробежал холод. И чтобы во мне проснулось почти детское желание попятиться. К счастью, метаморфозу с лешим заметил только я.

Морозов, занятый наблюдением за полянкой, повернулся к нам как раз в тот момент, когда леший вновь принял привычный облик человека. Он опять казался молодым мужчиной с кривой усмешкой на губах.

— Морозов, — продолжил Иволгин уже почти весело, — прожил жизнь охотника. Он видел в нас угрозу. Только угрозу и ничего кроме. У таких, как он, выбор был прост: либо убить, либо самому не вернуться. И по-другому он не умел.

Воевода услышал своё имя и вскинул голову. Иволгин продолжил, не меняя тона:

— Вы ошибаетесь насчёт ненависти, мастер-регент. Людей я не люблю. Это правда. Но ненависть… это чувство слишком человеческое. Не имею привычки тратить на него силы.

Он чуть повернул голову в сторону костра, где Лада пыталась добавить к кружку какую-то травинку. Гаврила не позволял ей этого с упрямством, которого никто от него не ждал.

— Но иногда, — добавил леший тише, — в ваших краях появляются те, ради кого стоит сделать исключение.

Мне вдруг показалось, что сейчас он говорил вовсе не о Гавриле.

— Морозов истреблял нечисть? — неверяще уточнил я.

— У него руки по локоть в крови старшего народа, — процедил Иволгин, и в голосе его не было ни осуждения, ни злобы. Только усталая, хмурая констатация факта. — Мне ли этого не знать.

Он тряхнул головой, словно избавляясь от лишних мыслей или воспоминаний, и взгляд его на миг стал тяжелее, чем ствол вековой ели.

— Но что вам мои слова, Николай Арсентьевич? — продолжил он. — Спросите воеводу обо всём сами. Узнайте о его прошло. Быть может вы начнёте понимать меня лучше.

Я прищурился:

— Вам бы хотелось, чтобы я понимал вас?

Леший на мгновение опустил голову, словно решая, стоит ли говорить дальше. Потом резко выдохну. В этом звуке послышалась какая-то человеческая тяжесть, которой я от него никак не ожидал.

— Я совершил ошибку, — признал он глухим голосом. — Решил, что вы такой же, как и многие до вас. Что вы тут временно. Гость, которого переждёшь, и он уедет, забыв лес, живность, наши договоры и наши беды.

Леший криво усмехнулся.

— И потому решил, что вас можно не принимать в расчёт.

На секунду показалось, что эти слова даются ему труднее, чем любое заклинание. Он не отводил взгляд, но в глазах у него мелькнуло что-то почти человеческое.

— Но я ошибался, — добавил Иволгин тихо. — И ошибка эта мне не по душе.

Я секунду помолчал, внимательно глядя на него и понимая, что передо мной сейчас не надменный хранитель леса и не хищная тень, что скользит между деревьями. А удивительное существо, которое впервые за долгое время признало: его расчёты оказались неверны.

— Редко кто может осознавать свои ошибки, — мягко сказал я, стараясь хоть немного растопить лёд между нами.

— Лешие — редкие представители старшего народа, — пробормотал он с неожиданной горечью.

В этот момент лицо его странно исказилось, словно от боли, оставив лёгкую тень в волшебных глазах.

— Я хочу научиться жить в мире, — признался он так, будто вырывал эти слова из себя. — Но это сложно, когда всю жизнь приходилось биться за будущее леса. За своё место в нём. За право не исчезнуть. Вам этого не понять, Николай Арсентьевич.

В голосе прозвучала усталость, от которой на сердце потяжелело.

— Я попробую, — внезапно пообещал я, и сам удивился тому, как уверенно прозвучали мои слова. — Ради нашей общей земли.

Леший посмотрел на меня в упор, будто видел впервые. На секунду он показался мне почти человеком, если забыть о странной золотой глубине его взгляда.

— Митрич выбрал правильную тактику, — усмехнулся Иволгин, хотя усмешка вышла натянутой, будто доставляла ему страдание. — Решил помогать вам. У него терпения больше.

— Он говорит, что всё дело в возрасте, — я пожал плечами, пытаясь разрядить обстановку хотя бы шуткой.

Иволгин тихо фыркнул. И в этот миг я понял: если между человеком и лешим и возможен мир, то начинается он именно с таких трудных и честных разговоров.

— Всё куда сложнее, — тихо произнёс Иволгин и подался ко мне ближе, словно расстояние между нами могло исказить смысл сказанного.

Я не отшатнулся, оставшись на месте с превеликим трудом. Голос лешего стал почти шёпотом, но в нем звучали годы боли.

— Митрич не потерял всю семью от людских рук. А моих близких вырезали, словно диких животных. Жестоко и безжалостно. Такое не забыть. И не простить.

Слова ударили неожиданно, как ледяная вода по вискам. Я выдохнул и попытался подобрать ответ, который не прозвучал бы оскорбительно пустым.

— Мне жаль… — начал я, но замолк, наткнувшись на острый, почти режущий взгляд диких глаз.

— Конечно, — выдохнул леший, и уголки губ его разъехались в горькой усмешке. — Конечно, — повторил он едва слышно, будто смакуя бессмысленность утешений.

Между нами повисла тишина, в которой шум ветра в кронах деревьев звучал неприлично громким. Мне нечего было сказать. И в то же время не хотелось молчать. Но внезапно Иволгин резко повернул голову в сторону чащи и застыл.

— Пора мне, — бросил он ровным, почти бытовым тоном, будто только что не делился откровением о гибели всех своих близких. — В следующий раз, если надумаете зайти в мой лес за каким-нибудь артефактом, то попросите разрешения.

Он приподнял бровь, и в голосе мелькнула знакомая насмешка:

— А то у меня тут волки гуляют. Их приходится от вас отгонять. Мы же не хотим, чтобы князя покусали.

Я собирался ответить, но Иволгин уже отвернулся. Он направился прочь с поляны, ни с кем не прощаясь.

И в тот же миг деревья перед ним расступились, образуя узкую тропу. Когда леший скрылся между стволами, ветви сомкнулись за его спиной мягко, словно занавес.

— А он ушёл? — удивлённо протянул Гаврила, вертя головой.

— Ну не вечно же ему тут с нами беседовать, — буркнул воевода. Он нахмурился и перевёл взгляд на меня. — Всё хорошо, княже?

— Можно и так сказать, — ответил я, чувствуя, как голос чуть дрогнул. Я подошёл ближе к огню, надеясь, что тепло поможет вернуть ясность в голове.

Холод подкрался ко мне незаметно. Лада протянула мне кружку с горячим настоем.

— Благодарю, — сказал я, принимая посуду обеими руками, чтобы спрятать дрожь.

— Там зверобой продырявленный, — сообщил Гаврила с таким выражением, будто объявлял о добавлении редчайшего ингредиента.

— Ага, — кивнул я, сделав вид, что понимаю всю глубину его ботанического восторга.

Воевода подошёл ближе и понизил голос, чтобы нас никто больше не услышал:

— Он что-то потребовал за нашу вылазку?

Вопрос был правильный и своевременный, но оттого тяжелый.

— Нет, — ответил я также тихо.

Но подумал, что лучше бы потребовал. Потому что доброта лешего не была бесплатной. Теперь мне придётся спросить у Морозова о его прошлом. О том, о чём он никогда сам не говорил. И я не был готов к такому разговору.