Гаврила нёс печную заслонку так бережно, будто держал в руках не кусок ржавого железа, а самую настоящую древнюю реликвию. Он прижимал её к груди аккуратно, с почти благоговейным выражением лица. И шагал так сосредоточенно, словно боялся, что если оступится, то предмет обидится и перестанет выполнять свои магические обязанности.

Я то и дело украдкой поглядывал на парня, стараясь скрыть улыбку. Вид у Гаврилы был на редкость живописный. Обычно торчащие в разные стороны волосы теперь были щедро украшены паутиной, будто он только что подружился с семейством пауков. На щеке разошлось пятно сажи: тёмное, широкое, и подозрительно напоминающее отпечаток девичьих пальцев.

Я перевёл взгляд на Ладу. Она шла впереди нашей процессии с независимым видом, будто не спасала недавно Гаврилу от его собственных подвигов. Плечи девушки были ровными, подбородок вздернут. Она отбросила тугую косу на спину, и та ритмично покачивалась в такт её уверенным шагам, будто маятник часов.

Иногда Лада бросала короткий оценивающий взгляд через плечо. Не на меня, не на Морозова, а на Гаврилу, который, заметив её внимание, тут же ещё крепче прижимал заслонку и распрямлял спину.

Смотрелось это довольно трогательно. И я подумал, что если кто-то в нашем отряде сейчас действительно чувствовал себя героем северских легенд, то это был именно Гаврила Платонович с заслонкой в руках и перемазанными сажей щеками.

Морозов замыкал нашу процессию, чем изрядно меня нервировал. Его шаги были спокойными, ровными, без единой нотки усталости, и это раздражало сильнее всего.

Из-за него мне приходилось держать темп. Стоило чуть замедлить шаг, и я уже чувствовал затылком его внимательный взгляд. За ним таилось предвкушение неизбежного комментария вроде: «Княже, вы же в самом расцвете сил… постарайтесь не выглядеть как старый чиновник после обеда».

Я предпочитал не давать воеводе такого удовольствия, поэтому шагал быстро, уверенно, изображая, что прогулка по лесу — это моё обычное развлечение.

Хотя на самом деле…

Этим утром воевода явился в гостиную подобно внезапной буре. Встал передо мной, сложив руки за спиной, и торжественным тоном объявил:

— Настало время для тренировок.

По своей доверчивости и глупости я кивнул. Почему-то подумал, что речь идёт о чём-то вполне безобидном: упражнениях, может быть стрельбе по мишеням или даже работе с амулетами.

Но, как выяснилось, я поддался на коварную уловку.

Воевода, разумеется, имел в виду не тренировки на площадке за особняком, не занятия на террасе и уж точно не спокойный разбор тактики. Он имел в виду поход. В лес. На поиски колдовской избушки, которая, судя по всему, жила по собственным правилам и была куда непредсказуемее любого противника.

И теперь я тащился по корягам и тропам, глядя на спину Лады, на упрямо ступающего Гаврилу и чувствуя за собой Морозова, который и без слов успевал мной командовать.

Вот такие, оказывается, у нас «тренировки».

— Устали, княже? — с преувеличенным беспокойством осведомился Морозов, изображая на лице тревогу, которой явно не испытывал.

— Нет, — коротко ответил я, стараясь при этом не сбить дыхание и не показать, что лёгкие уже давно подают сигналы бедствия.

— А то можно и привал устроить, — невинно добавил он.

Я бросил на мужчину быстрый взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: воевода, ничуть не утруждаясь скрывать удовольствие, щурится и улыбается.

— Откуда в вас столько сил? — не выдержал я. — Вы же… уже немолодой.

— Говорите прямо, — ухмыльнулся он, даже не пытаясь скрыть сарказма. — Это вы сейчас считаете меня старым. А когда доберётесь до моего возраста, то решите, что у вас всё ещё впереди.

Он сказал это так уверенно, будто у него действительно есть собственная договорённость с годами. Те, видимо, давно уже смирились с тем, что Морозов растягивает их на своё усмотрение. И не стареет, и не становится слабым.

А я в этот момент понял одну простую вещь: если бы я прямо здесь рухнул под ель, раскинув руки и объявив себя павшим героем северского похода, воевода лишь одобрительно кивнул бы и сказал: «Ну вот, княже, теперь и тренировка удалась».

— Не думаю, что вы старый, — возразил я, стараясь говорить не сквозь зубы. — Просто… вы слишком энергичный для своих лет.

— Это потому что я умный, — легко признался Морозов, даже не задумавшись.

— И скромный, — фыркнул я.

— Естественно, — невозмутимо кивнул он. — Скромность — моё второе имя.

Я едва удержался, чтобы не усмехнуться, но воевода продолжил уже тоном наставника, который решил, что сейчас самое подходящее время для лекции:

— Чтобы было много энергии, надо не лениться. Вот вы, Николай Арсентьевич, уже не первую неделю в Северске. Почти прижились, можно сказать. Но при этом по утрам спите, как убитый, и не тренируетесь.

— Никифор говорит, что зоревать — это хорошо, — заметил я, подтягивая лямку рюкзака, который, кажется, решил, что теперь должен весить как половина особняка.

Воевода сжал губы, но в его глазах мелькнула искра смеха.

— Никифор не человек, — напомнил он. — Его работа дом охранять, а не людей в порядок приводить.

— Он заботится обо мне, — пробормотал я, стараясь не звучать как школьник, оправдывающийся за пропущенную зарядку.

— Никифор не человек, княже, — сообщил воевода с абсолютно серьёзным видом. — Он и через двести лет останется таким же бодрым, как сегодня. И будет учить очередного князя, как себя надо вести.

— Сколько ему лет? — спросил я, скорее чтобы отвлечься от ноющего плеча, чем из реального любопытства.

— Кто же знает? — Морозов отмахнулся от крупного шмеля, который решил, что мы оказались на его тропинке и теперь обязаны платить за проход мёдом или уважением. — Помню, он как-то обмолвился, что скоро ему стукнет сотня.

— Сотня? — переспросил я.

— Но не уточнил, какая она по счёту, — добавил воевода, и уголок его губ дрогнул. — А спрашивать о таком мне показалось бестактным.

— Какой же вы вежливый, — отозвался я, покосившись на него.

— Что есть, то есть, — не стал спорить мужчина.

И вдруг, усилив голос так, что даже птицы в ветвях встрепенулись, рявкнул:

— Привал!

Я вздрогнул сильнее, чем от утреннего холода.

— Принимаем вправо! Там будет поляна.

В его команде было столько бодрой решительности, что у меня даже на мгновение проснулась надежда: может, на этой «поляне» будет что-то вроде кресел, горячего чая и мягкого ковра.

Конечно же, надежда была глупой. Но усталость делает человека удивительно наивным.

Лада тут же свернула в указанную сторону. Она сделала это резво, уверенно, так, будто сама эта «поляна» давно ждала именно её. Девушка даже не удосужилась оглянуться на Гаврилу. Он резко притормозил и завертел головой, как потерянный утёнок.

— А где тут поляна? — спросил парень с искренним недоумением

— Ну ты ещё спроси, где тут «право», — буркнула девушка и скрылась за пышным кустом с узкими листочками и маленькими зелёными ягодками, поблёскивающими на солнце.

Парень замер на месте, явно пытаясь определить, куда направилась Лада.

— Ступайте за ней, — сказал я и, заметив, как Дроздов прижал заслонку к груди, добавил более мягко: — Вам не тяжело?

— Не такая уж она и тяжелая, — гордо заявил Гаврила, держась так, будто выполнял почётную службу на параде. — Ну и… Лада сказала, что нести её должен тот, кто снял с печи. Иначе другие руки её осквернят.

Я застыл на секунду, потом медленно повернул голову к Морозову.

Воевода стоял чуть позади и едва слышно прыснул в кулак. А я вдруг всё понял: Лада просто подшутила над беднягой, решив проверить, насколько он ей доверяет.

Но Гаврила принял всё за чистую монету. Теперь, ведомый священным долгом, он нес заслонку с серьёзностью героя былины, что три дня и три ночи бился с чудищем и за победу заполучил волшебный трофей.

— Ну что ж… — тихо сказал Морозов, успокаиваясь и украдкой утирая уголки глаз. — Миссия важная. Не каждому по силам.

Поляна обнаружилась точно там, где скрылась Лада. Стоило нам шагнуть за кусты, как пространство неожиданно раскрылось: небольшая, но ровная площадка, окружённая высокими стволами, будто лес расступился.

В центре поляны виднелся правильный круг, выложенный из овальных серых камней. Внутри чернели угли. Они были старые, почти побелевшие от времени, но всё ещё сохранявшие отпечаток костра, который когда-то горел здесь горячо и долго.

— Иволгин разрешает палить огонь только в таких местах, — пояснил Морозов, сгружая свой рюкзак на траву так, будто тот весил всего пару перышек.

Я последовал его примеру, с облегчением стянув собственную ношу и повёл плечами, разминая затёкшие мышцы.

— Далековато мы забрались, — произнёс я, оглядываясь на высокие ели вокруг. — Иволгин точно не будет против нашего визита?

Не успел воевода ответить, как подал голос Гаврила:

— Он на редкость приятный человек! Очень порядочный. Знаете, мне хотелось бы поработать с ним. Уверен, что он много мог бы показать в лесу.

Мы с Морозовым не сговариваясь одновременно повернулись в сторону парня.

— Вы поосторожнее с ним, — произнёс Владимир Васильевич, скрестив руки на груди. — Иволгин вовсе не добрый сосед.

Гаврила моргнул несколько раз, явно пытаясь понять, шутит ли собеседник.

— Но… он показался таким… приветливым, — осторожно возразил парень.

Морозов хмыкнул так выразительно, что птицы в ветвях перестали чирикать.

— Эм… но он же… улыбался, — добавил Гаврила.

— Волк тоже улыбается, — отозвался Морозов и добавил. — Когда он сытый.

Я невольно усмехнулся.

— Да бросьте, — улыбнулся Гаврила, осторожно присаживаясь на пятки и ставя заслонку рядом с небольшим пнём так бережно, словно укладывал ребёнка спать. — Наговариваете вы на мастера Иволгина. Знаете, он мне показался серьёзным и основательным. И про вас он отзывался хорошо.

— Вы обсуждали с ним нас? — насторожился я, чуть подаваясь вперёд.

Гаврила, похоже, не заметил перемены в моём голосе и беззаботно отмахнулся:

— Ну, не конкретно вас, — протянул он. — Просто… разговор зашёл. Иволгин спросил, как я устроился в доме. Всем ли доволен.

— И что же вы ему ответили? — тихо уточнил воевода.

— Что всё хорошо! — с готовностью отчеканил Гаврила. — И что вы, Владимир Васильевич, человек строгий, но справедливый…

— Тут не поспоришь, — пробормотал Морозов себе под нос.

Дроздов продолжал всё с той же наивной откровенностью:

— А потом мне показалось, что он хотел предложить мне переехать куда-нибудь, где можно жить отдельно. Быть может, в поселок в лесу.

Тишина опустилась настолько плотная, что слышно было, как в ветвях над нами шуршит белка. Я медленно повернулся к Морозову. У нас обоих на лицах отразилось одно и то же выражение: «Всевышний, Гврила понравился злому лешему»

— Посёлок в лесу… — протянул Морозов, медленно и отчётливо. — Это он вам так сказал?

— Ну да, — искренне кивнул Гаврила. — Сказал, что мне нужно место поспокойнее. И что в доме князя слишком много суеты.

Впервые за всю дорогу мне стало не по себе. Не из-за леса, не из-за избушки, не из-за колдуньи. А из-за того, что не самый добрый леший проявил интерес к самому наивному члену нашей компании.

— В лес переселяться пока не нужно, — медленно произнёс я.

— Главное, чтобы этот поселок был не в гнезде у болота, — буркнул Морозов, косясь на меня так выразительно, что я едва удержал вздох.

— А что там за гнездо? — тотчас оживился Гаврила, распрямляясь так резко, что заслонка звякнула о пень.

Воевода открыл рот, явно намереваясь сказать что-то мрачное и поучительное, но прежде чем он успел выдать подробности, прямо у меня за спиной послышалось строгое:

— Нечего вам там делать.

Я вздрогнул. Лада появилась совершенно беззвучно, будто выросла из тени. Она держала в руках охапку хвороста и, не глядя ни на кого, уверенно сгрузила ветки в центр каменного круга.

— Болото не место для людей, — добавила она, бросив на Дроздова быстрый оценочный взгляд. — Особенно для тех, кто слишком много спрашивает.

Гаврила тут же смолк, втянув голову в плечи.

— Сейчас чайку заварим, — мечтательно пробормотал Морозов, будто разговор только что не коснулся потенциально смертельных локаций.

Он потер ладони.

На его пальцах мелькнули маленькие, яркие искры, словно кто-то встряхнул горсть звёздной пыли. Хворост вспыхнул послушно и мягко, без треска, будто пламя пришло по первому зову.

— Вы мастер огня! — восторженно ахнул Гаврила, словно только что увидел не разведённый костёр, а восход солнца. — Я слышал, это очень сложная стихия. И не каждому покоряется.

— Есть такое, — скромно отозвался воевода, будто речь шла не о магии, а о привычке отлично жарить картошку.

— Говорят… — продолжил Гаврила, раззадорившись собственным вопросом, — что те, кто владеют огнём и пользуются им так запросто… пережигают свою энергию и не живут долго…

Он осёкся на полуслове, словно кто-то одним движением перерезал нить его болтовни. Густо покраснел и покосился на Ладу.

Та демонстративно отвернулась, сложив руки на груди, но я ясно увидел, как уголки её губ поползли вверх. Очевидно, что она ждала, что Морозов сейчас оформит парню строгую отповедь за бестактность.

Но воевода лишь тихо усмехнулся.

— В любом деле надо знать меру, — сказал он спокойно, будто проводил урок у костра. — Когда я только учился, первое, чему меня наставник вбил в голову: силу надо тратить осторожно.

Гаврила слушал его так внимательно, как будто воевода рассказывал секрет бессмертия.

— Вначале сложно понять, каким резервом ты обладаешь, — продолжил Морозов. — И самое главное: нельзя выжигать его полностью.

Он покачал пальцем, глядя на Гаврилу поверх огня:

— Всегда надо оставлять немного. Всегда. Не выбирать досуха.

Огонь в каменном круге отразился в его глазах. Он был тёплый, живой, и при этом абсолютно подконтрольный.

Лада фыркнула.

— Вот поэтому воевода у нас жил, жив и будет жить, — проворчала она вполголоса.

— А вот поэтому, — поправил её воевода, — я могу водить вас по лесу с утра пораньше. И не только простых смертных, но и немного ленивого князя.

— Я всё слышу, — буркнул я.

— На то и расчёт, — довольно произнёс Морозов.

И костёр треснул, будто смеясь вместе с ним.

— И вы всегда так делали? — с искренним любопытством спросил Гаврила, наклоняясь вперёд так, будто боялся упустить хоть слово.

— Мне повезло с учителями, — невозмутимо ответил Морозов. — Они были суровыми и не давали спуску, несмотря на моё происхождение.

Я вскинул бровь.

— И что это значит? — спросил я между прочим, но на самом деле очень хотел знать ответ.

Воевода потер место чуть пониже спины, будто внезапно вспомнил, что память у тела иногда куда крепче, чем у головы.

— Меня секли розгами, если я не усваивал уроки, — сообщил он буднично, словно говорил о погоде. — А иногда и крапивой. Чтобы запомнить наверняка. Это помогало помнить об ошибках и не повторять одну и ту же слишком часто.

Гаврила широко распахнул глаза, будто услышал что-то невероятное.

— Меня никогда не били… — почти шёпотом признался он. — В моей семье воспитание было мягким.

Морозов, к удивлению улыбнулся. Голос его стал спокойным, почти тёплым:

— С вашей силой иначе нельзя. Вы ведь не боевой мастер.

— Моя сила созидательная, — тихо сказал Дроздов и чуть расправил плечи. Видимо, ему самому хотелось в это верить. — Но от этого она не менее нужная.

И снова, как будто случайно, он посмотрел на Ладу. С тем самым затаенным восторгом, который обычно испытывают щенки, увидев впервые пушистую кошку.

Лада притворилась, что ничего не заметила, но я успел уловить, как ее щеки слегка покраснели. Я отвернулся к костру, чтобы скрыть улыбку.

— Может ваша сила, даже важнее, чем у кого бы то ни было, — раздался вкрадчивый голос, от которого у меня по спине пробежал холодок.

Мы все разом обернулись, словно кто-то щёлкнул кнутом у самого уха.

На поляну вышел Иволгин собственной персоной. Не возник, а именно вышел, будто давно шёл по этой тропе и только подгадывал момент, чтобы эффектнее всего появиться. Он двигался неспешно, вразвалочку, как хозяин леса, которому ничто не может помешать.

По пути леший снял с головы кепку, лишь на мгновение позволил мне увидеть острые кончики ушей. Они чуть дрогнули, будто поймали далекий шорох, а потом мягко сгладились, став похожими на человеческие.

— Здравы будьте, — коротко отозвался Морозов.

— И вы не хворайте, — отозвался леший, склоняя голову чуть меньше, чем требовал бы человеческий этикет. Его цепкий взгляд мгновенно обвёл нашу компанию: меня, Ладу, костёр, заслонку, Гаврилу.

— Как вы услышали наш разговор? — искренне ошеломлённый спросил он.

Иволгин улыбнулся. Не добродушно, не хищно, а скорее устало.

— Ветер, — негромко произнёс он.

Лада едва заметно напряглась, но я уловил: леший её тревожил. Она качнулась в сторону Дроздова.

Иволгин склонил голову набок, разглядывая девушку, и растянул губы в улыбке, в которой не было ни капли человеческой мягкости. А затем, будто ничего не произошло, плавно вернулся к прежней теме:

— Ваша сила не просто созидает, — произнёс он, глядя прямо на Гаврилу. — Она пробуждает.

Голос у него был странный, бархатный, тянущийся, как старый мёд, но в нём слышался гул корней и холодный шёпот листвы.

— У людей сила природника ценится не так, как мощь бойца, — продолжил леший. — А как по мне… сжигать и ломать проще, чем хранить жизнь.

Гаврила смутился, покраснел до корней волос и улыбнулся.

— А мы тут заслонку добыли! — сообщил он с искренней радостью. — Из колдовского домика! Вы представляете, поговаривают, что дом этот не каждый может найти!

Лада тихо, но очень выразительно выдохнула. Морозов уткнулся взглядом в землю, будто заметил редкий цветок. Я же мысленно приложил ладонь ко лбу.

Иволгин не моргнул. Только уголок его рта чуть приподнялся и наружу показался кончик острого клыка.

— Представляю, — протянул он негромко. — Очень хорошо представляю.

Он сделал мягкий, бесшумный шаг, приближаясь к Дроздову.

— Этот дом не даётся каждому, — продолжил леший. — Он открывается лишь людям. Тем, кто знает тепло обычного очага.

Леший, еще миг назад стоявший у края поляны, лениво поигрывающий кепкой, в следующую секунду уже оказался рядом с Гаврилой. Он двигался так быстро, что никто из нас не успел вдохнуть. Даже Лада.

Хотя она рванулась вперёд рефлекторно, встав плечом рядом Дроздовым и вся подобралась, готовая врезать лешему локтем в висок, если тот дернётся не в ту сторону.

Иволгин этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он присел на пятки перед заслонкой, почти по-кошачьи, наклонив голову.

— Неужели вы её взяли, — протянул он, и голос его стал тягучим, низким, как густой мёд.

Леший провёл пальцем по металлическому краю заслонки. И я заметил, как ноготь вытянулся, превратившись в острый коготь, и на мгновение под ним мелькнула искра. Будто металл отозвался на прикосновение.

— И зачем вы решили её… добыть? — спросил леший, оборачиваясь уже ко мне.

Я пожал плечами:

— Каменный народец так пожелал. Уж не знаю, зачем она им.

— Дикари, что с них взять, — фыркнул Иволгин и на секунду улыбнулся по-человечески. — Бесполезная вещица.

Он снова коснулся края.

— Но при этом удивительная.

— Это как? — бесхитростно спросил Гаврила.

Леший слегка повернул голову к нему:

— Колдунья даже не касалась её. Потому что эта штука ослабляла её.

— Ослабляла? — переспросил Дроздов, ошарашенно моргая.

— Колдунья отвернулась от всего человеческого, — объяснил Иволгин. — Но отказаться от заслонки, от единственного, что забрала из своего дома в людской деревни, она не смогла.

Он задержал пальцы на металле, будто что-то вспоминая.

— У всех нас есть свои слабости, — тихо добавил он.

На этих словах леший поднял взгляд прямо на меня. Глаза его вспыхнули золотистым, почти хищным светом. И на секунду лицо лешего стало мрачным как туча перед грозой. И от его вида по спине пробежал ледяной холодок.

— Вы не возражаете, что мы забрали эту заслонку? — спросил я.

— Она мне не принадлежала. И раз далась к вам в руки, то так тому и быть, — ответил он просто и поднялся на ноги одним гибким движением.

Дорогие читатели. Не жалейте лайков, комментариев и ваших эмоций.

Мы пишем для вас с удовольствием.

За награду любого номинала дарим чибика на удачу в гостевую книгу)