Кабинет встретил нас мягким светом, который падал из окна, вытягивая длинные тени по полу. В комнате пахло деревом, старой бумагой и чем-то еще. Тем самым запахом, который бывает в местах, где люди проводят много времени в раздумьях. Хотя мне почудился аромат хмельного, но я мог ошибаться.

Отец Феоктист неподвижно стоял у окна. Он держал руки за спиной и смотрел сквозь стекло на раскинувшийся внизу город, будто хозяина кабинета занимало нечто большее, чем происходящее внутри этих стен. Спина старшего жреца была прямой и в неподвижности чувствовалась сила. Мне подумалось, что он намеренно встал в эту позу в утреннем свете.

Но едва мы вошли, хозяин кабинета обернулся. И на лице старшего жреца медленно расплылась довольная, почти приветливая улыбка.

— Доброе утро, мастер Медведев, — начал Феоктист, чуть склонив голову. — Рад вас видеть. Вы пришли насчет…

Я не дал ему договорить.

— С вами хотел познакомиться мастер Роман Победович Губов, — произнёс я ровно, без лишней торопливости, но достаточно уверенно, чтобы сразу обозначить цель визита. — Он прибыл в наши края, чтобы основать здесь заповедник.

Феоктист перевёл взор на Губова. Взгляд его был внимательным, спокойным, без лишнего интереса. В этой сдержанности чувствовалась привычка быстро оценивать людей.

Роман Победович, чуть выпрямился, крепче прижал к груди свою книгу и едва заметно кивнул, подтверждая мои слова.

Стоявший у окна мужчина тоже кивнул.

— Дело благое, — мягко, без излишнего восторга одобрил он. Затем отступил на шаг от окна, указал ладонью на свободные кресла.

— Прошу, проходите. Чаю?

Феоктист посмотрел на нас поочерёдно, задержав взгляд чуть дольше, чем требовалось, словно давая возможность каждому почувствовать себя услышанным.

Я кивнул.

— Не откажемся.

Голос мой прозвучал ровно, но внутри я уже готовился к разговору, который, судя по всему, обещал быть куда интереснее, чем казался поначалу.

Мастер Феоктист бросил короткий взгляд на стоявшего в дверях послушника. Тот сразу всё понял без лишних слов, почтительно кивнул и торопливо исчез в коридоре, прикрыв за собой дверь так аккуратно, будто боялся потревожить даже воздух в кабинете.

Жрец неторопливо обошёл стол и занял своё место, позволив нам устроиться в креслах. Он двигался спокойно, без суеты, с лёгким достоинством человека, который давно привык, что к нему приходят с вопросами, сомнениями и чужими бедами.

— Итак, что привело вас ко мне в столь ранний час? — обратился он к нам.

В его голосе угадывалась едва заметная усмешка, словно старший жрец уже предполагал, что разговор окажется небанальным. Роман Победович не подвел.

Он порывисто подался вперёд, едва не привстав с кресла, и сжал в руках свою книгу так, будто держался за неё как за опору.

— Отец, мне нужен ваш совет! — выпалил он с горячностью. — Я… я получил откровение!

Феоктист слегка вскинул бровь. Движение было почти незаметным, но в нём сквозила такая тонкая ирония, что я невольно отвёл взгляд, чтобы не выдать улыбку.

— Откровение? — переспросил он, чуть склонив голову набок.

Хозяин кабинета смотрел на Губова как человек, который за свою жизнь выслушал уже немало подобных заявлений и научился не удивляться раньше времени.

Роман Победович торопливо закивал.

— Да… да, именно так, — подтвердил он, заметно волнуясь. — Несколько дней назад со мной произошло нечто… невероятное.

Губов на секунду замялся, подбирая слова, будто опасался сказать лишнее или, наоборот, недостаточно убедительно.

— Я встретился с… — он кашлянул, — с нечистью, которую здесь почему-то именуют старшим народом.

Новоявленный миссионер произнёс это почти шёпотом, но благоговением, словно уже заранее ожидал от жреца подтверждения своей правоты.

Феоктист не перебивал. Лишь чуть откинулся в кресле, сцепил пальцы и продолжал смотреть на Губова с выражением вежливого интереса, за которым легко угадывалось лёгкое, почти незаметное любопытство. И мне привиделась тень снисходительной иронии, которую он даже не пытался скрыть до конца.

Жрец чуть скосил взгляд в мою сторону. Я едва заметно покачал головой, давая понять, что перед ним не пророк и не избранник, а всего лишь человек, которого слишком резко познакомили с устройством этого мира. Феоктист понял меня сразу. Уголок его губ дрогнул, но он тут же вернул лицу прежнюю сдержанность, будто и не было этой короткой тени усмешки.

— Это была встреча, которая открыла мне глаза! — с жаром продолжил директор заповедника, подаваясь вперёд так, что казалось, ещё немного — и он начнёт проповедовать прямо здесь, в кабинете. — Я понял, что моя истинная цель — нести свет веры туда, где царит тьма! К тем, кто ещё не познал Всевышнего!

Феоктист дернулся и быстро осенил себя священным знаком. Губов едва это заметил.

— К старшему народу, — ровным тоном уточнил жрец.

Он произнёс это спокойно, без насмешки, но с такой точностью, будто аккуратно подправлял слишком размахнувшуюся мысль.

— Именно! — воодушевлённо подтвердил Губов, с готовностью подхватывая его слова. — К ним!

Он искал одобрения в глазах жреца, и, не дожидаясь ответа, продолжил:

— А вчера мне приснился вещий сон!

Слова прозвучали торжественно.

— Я стоял на лесной поляне… — он на мгновение прикрыл глаза, будто снова видел эту картину. — А вокруг меня собрались лешие, водяные, лесовики…

Он говорил всё тише, но с возрастающей убеждённостью.

— И я читал им проповеди. И они слушали… внимали…

Губов открыл глаза и с надеждой уставился на Феоктиста.

— Это ли не знак, мастер-старший жрец? — спросил он, почти благоговейно. — Знак свыше!

Хозяин кабинета молчал. Просто смотрел на Губова внимательно, чуть склонив голову. Взгляд его оставался спокойным, но в нём уже читалась мягкая ирония, которой жрец, похоже, умел пользоваться куда точнее, чем словами. И, что было особенно заметно, хозяин кабинета никуда не спешил с ответом.

Феоктист молча слушал, сцепив сложенные на столе ладони. Он не перебивал, не уточнял, лишь едва заметно кивал, будто отмечал для себя отдельные особенно выразительные обороты речи. Со стороны могло показаться, что он внимателен и сосредоточен исключительно на словах Губова. Но в этом спокойствии чувствовалось нечто большее — привычка выжидать, давая собеседнику самому дойти до нужной точки.

Когда Роман Победович, наконец, замолчал, жрец чуть склонил голову и медленно произнёс:

— И вы хотите… — он сделал короткую паузу, словно подбирая наиболее точное слово, — проповедовать, как вы говорите… старшему народу?

Он произнёс это ровно, без нажима, но с мягкой интонацией, за которой пряталась едва уловимая ирония. Будто не сомневался, каким будет ответ, но всё же решил услышать его вслух.

Губов не заставил себя ждать. Он вскочил с кресла так резко, что ножки скрипнули по полу, и выпрямился во весь рост, прижимая книгу к груди с тем пылом, с каким обычно держат знамя.

— Это моя миссия! — выпалил он. — Я должен нести слово Всевышнего!

В голосе его звучала такая уверенность, что на мгновение могло показаться, будто перед нами действительно человек, избранный для великого дела, а не вчерашний столичный чиновник, слегка потерявший почву под ногами.

Феоктист поднял руку. Жест был мягким, почти ленивым, но в нём чувствовалась такая спокойная власть, что Губов замер на полуслове.

— Присядьте, Роман Победович, — мягко произнёс жрец. — Присядьте.

Он даже не повысил голос, но возражать ему не пришло бы в голову никому.

Губов на секунду замялся, словно ему не хотелось отказываться от своего порыва, но затем всё же кивнул и неохотно опустился обратно в кресло. Он сел прямо, чуть напряжённо, будто был готов вскочить снова в любую минуту, если разговор примет нужный оборот.

Феоктист же, наоборот, поднялся. Неторопливо прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и остановился у окна. Некоторое время он молча смотрел вниз, на город, раскинувшийся под храмом, словно пытался найти в этой привычной картине ответ на услышанное.

И лишь потом слегка повернул голову, давая понять, что разговор ещё только начинается.

— Скажите мне, — негромко произнёс он, не оборачиваясь, — про какой именно старший народ вы говорите?

Жрец по-прежнему смотрел в окно, будто вопрос этот был задан не столько Губову, сколько самому себе. Голос его звучал спокойно, почти рассеянно, но в этой мягкости чувствовалась намеренная точность.

— Как… как про какой? — растерянно произнёс Губов.

Он подался вперёд, словно не сразу понял, что от него хотят.

— Про лесной! Про леших, домовых, водяных…

Директор заповедника начал перечислять поспешно, сбиваясь, как ученик, которого неожиданно попросили повторить очевидное.

Феоктист медленно обернулся. Посмотрел на него внимательно, чуть прищурившись, и в этом взгляде уже не было прежней доброжелательной мягкости. На смену ей пришла спокойная, выверенная строгость.

— Вы уверены, что они существуют? — уточнил он ровным голосом. — Или, может быть, это просто ваше воображение так разыгралось?

Хозяин кабинета сделал короткую паузу, не отрывая взгляда от Губова.

— А может быть… вы злоупотребляли хмелем?

Вопрос прозвучал настолько спокойно и естественно, что на мгновение повисла тишина. Роман Победович опешил. Он растерянно моргнул, словно не сразу понял, что именно услышал, и на секунду утратил всю свою прежнюю уверенность.

— Но… но я же встретился с ними! — заговорил он торопливо. — Я видел! Это было реально! Я…

Феоктист поднял руку. Жест был не допускающим возражений.

— Роман Победович, — произнёс он спокойно, — послушайте меня внимательно.

Губов замолчал и даже дышал через раз.

— Никакого старшего народа не существует, — тем же ровным тоном продолжил Феоктист.

Жрец говорил без нажима, но каждое слово ложилось чётко, будто было заранее выверено.

— В писании Высшего нет ничего про каких-то леших и водяных. Только про людей.

Он слегка наклонил голову, глядя на Губова так, будто давал ему возможность самому сделать вывод.

И в этом спокойствии было больше давления, чем в любом резком слове.

В комнате повисла гробовая тишина.

Губов застыл с приоткрытым ртом, словно не сразу понял, что именно услышал. Его пальцы всё ещё сжимали книгу, но теперь в этом жесте не было прежней уверенности, а лишь растерянность и какая-то неловкая, почти детская беспомощность.

— Что вы говорите?.. — наконец выдавил он. — Но я же…

Роман Победович запнулся, будто слова вдруг перестали складываться в привычную, стройную картину. Феоктист не спешил ему помогать.

— Вы пережили сильнейший стресс, — спокойно продолжил он, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном. — Приехали в незнакомое место, столкнулись с трудностями обустройства… возможно, заблудились в лесу…

Он говорил ровно, почти участливо, но в этой участливости чувствовалась холодная отстранённость человека, который уже принял решение за собеседника.

— Я не заблудился! — возмутился Губов, резко выпрямившись. — Я встретил…

— Галлюцинации, — твёрдо произнёс священник.

Слово прозвучало чётко, как приговор.

— Вызванные страхом, усталостью, стрессом, — добавил он с той же невозмутимостью. — Человеческий разум способен на многое, находясь в экстремальной ситуации. И может рисовать самые яркие картины.

Хозяин кабинета чуть склонил голову, внимательно наблюдая за реакцией Губова, и в этом взгляде мелькнула едва заметная тень иронии, словно он прекрасно понимал, насколько болезненно звучат его слова, и именно этого и добивался.

Губов смотрел на него потрясённо.

Вся его прежняя уверенность рассыпалась на глазах, и теперь он выглядел человеком, у которого прямо из рук вырвали опору, оставив стоять на пустом месте.

— Но… сон… — тихо произнёс он, будто цепляясь за последнюю возможность доказать самому себе, что всё происходящее имело смысл.

— Сон — это просто сон, — отрезал Феоктист.

Жрец даже не дал ему договорить, и в его голосе на этот раз прозвучала лёгкая усталость, будто подобные беседы были для него делом привычным.

— Продолжение ваших ежедневных переживаний. Ничего более.

Слова его повисли в воздухе. И на этот раз тишина стала ещё плотнее.

Я сидел, внимательно наблюдая за происходящим, не вмешиваясь и не пытаясь как-то смягчить ход разговора. Феоктист действовал именно так, как я и рассчитывал. Спокойно, методично, без лишнего нажима, но с той точной дозой настойчивости, которая постепенно размывает даже самые крепкие убеждения. Он не спорил с Губовым напрямую, не опровергал его слова резко, а будто аккуратно подменял основу, на которой те держались, оставляя собеседника самому догадываться, что что-то пошло не так.

— Послушайте, Роман Победович, — продолжил священник уже мягче.

Он чуть подался вперёд, голос его стал почти участливым, словно теперь перед ним сидел не восторженный новоявленный проповедник, а человек, нуждающийся в поддержке.

— Я понимаю ваше искреннее желание служить Всевышнему. Это похвально, — он осенил себя священным знаком. — Но нужно отличать истинное знамение от… — Феоктист чуть замедлился, подбирая выражение с той самой аккуратной деликатностью, за которой легко угадывалась холодная точность, — от последствий нервного потрясения.

Роман Победович сжал губы. Он смотрел на жреца уже иначе: не с прежним восторгом, а с нарастающей тревогой.

— Вы говорите, что я сошёл с ума, — тихо произнёс он.

В голосе его прозвучала обида. Та самая, которая появляется, когда человек ещё не готов отказаться от своей правоты, но уже чувствует, как она начинает трещать.

Феоктист неспешно покачал головой.

— Нет. Я говорю, что вы пережили серьёзные испытания, — он произнес это мягко, почти заботливо, но в его словах не было сомнения. — И ваш разум пытается осмыслить произошедшее доступными ему методами.

Феоктист чуть склонил голову, внимательно наблюдая за Губовым.

— Вы верующий человек. И интерпретируете происходящее через призму веры, — Он сделал короткую паузу и добавил уже тише, — Это естественно.

И в этом спокойствии было куда больше влияния, чем в любом споре.

Он наклонился вперёд, чуть опершись ладонями о стол, и голос его стал ощутимо весомее.

— Но поверьте мне… — произнёс Феоктист, глядя прямо на Губова. — Никакого сверх… старшего народа не существует.

Он сделал едва заметную паузу, будто намеренно поправил себя, позволяя слову прозвучать именно так, как нужно.

— Есть только леса, звери, птицы. Всё остальное ваше воображение придумало под влиянием переживаний.

Он говорил спокойно, без нажима, но каждое слово ложилось точно, как выверенный удар.

— И если вы будете про это всем рассказывать… — продолжил он мягче, — вас вполне могут упрятать в дом скудоумия.

Феоктист чуть склонил голову, наблюдая за реакцией.

— Представляете, какой позор упадёт на вашу семью?

Хозяин кабинета замолчал. Взгляд его остался на Губове — спокойный, внимательный, выжидающий. Жрец не торопился, словно уже сказал достаточно и теперь позволял словам сделать своё дело.

Роман Победович молчал. Просто сидел неподвижно, глядя перед собой, и я видел, как в его глазах медленно, почти болезненно, сталкиваются две вещи: упрямая вера в пережитое и сомнение, которое так аккуратно и настойчиво в него вложили.

— А если… — начал он неуверенно.

Но договорить не успел. Феоктист покачал головой, словно предвидел этот вопрос и не считает нужным тратить на него время.

Он неторопливо подошёл к книжной полке и провёл пальцами по корешкам книг, словно выбирал нужную среди множества похожих. Наконец, он достал толстый том. Книга выглядела тяжёлой, солидной, с потёртым переплётом, как и подобает вещам, которые используют не для вида.

— Вот, — сказал он, возвращаясь и протягивая её Губову. — Почитайте.

Жрец чуть наклонился, словно передавал не просто книгу, а аргумент, от которого трудно будет отмахнуться.

— Это фундаментальная работа по психологии. Там подробно описаны случаи, когда люди, пережившие стресс, видели то, чего не существует.

Роман Победович принял том почти машинально. Он растерянно повертел его в руках, будто не совсем понимал, что именно ему сейчас дали — помощь или окончательное опровержение всего, во что он только что так горячо верил.

— Отдохните, — мягко посоветовал Феоктист, садясь в кресло. Откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок, будто разговор уже подходил к своему естественному завершению. — Приведите мысли в порядок.

Жрец говорил спокойно, почти участливо, но за этой мягкостью угадывалась уверенная завершённость, словно он уже принял решение за собеседника и теперь лишь аккуратно подводил его к нему.

— А если желание служить не пройдёт… — продолжил он, чуть склонив голову, — вернётесь ко мне. Поговорим о том, как вы можете помочь храму, общине.

На губах его мелькнула едва заметная снисходительная улыбка.

— Есть много настоящих дел, — добавил он с лёгким нажимом на последнее слово, — которые ждут своих исполнителей.

Хозяин кабинета перевёл взгляд на Губова и, чуть смягчив выражение лица, продолжил уже почти по-отечески:

— Но не забывайте… всё, что вы описываете про старший народ — это всего лишь сказки.

Слова прозвучали так просто и буднично, что на мгновение действительно казалось, будто иначе и быть не может.

Роман Победович сидел, сжимая в руках обе книги — свою и ту, которую только что получил. Пальцы его побелели от напряжения, взгляд метался, не находя опоры. Я видел, как в нём продолжается эта тихая, но упорная борьба.

С одной стороны — авторитетный, уверенный в себе священник, говорящий ровно и убедительно, словно излагающий давно известную истину.

С другой — пережитое им самим. Лес, туман, чужие голоса, слишком яркие, слишком живые образы, чтобы так просто от них отмахнуться.

Губов сглотнул, но ничего не сказал. И в этом молчании было больше, чем в любых возражениях.

Феоктист коротко взглянул на меня. Я едва заметно кивнул. Священник сделал всё именно так, как от него требовалось. Без лишнего нажима, без прямого отрицания, но с той спокойной уверенностью, которая способна заставить человека усомниться в самом очевидном. И сделал он это, надо признать, безупречно.

Речь Феоктиста вышла настолько выверенной и убедительной, что даже я на мгновение поймал себя на странной мысли: а не слишком ли мы уверены в существовании старшего народа.

В дверь постучали. А затем створка отворилась, и в помещение вошел послушник с подносом, на котором исходили паром чашки с отваром.

— А теперь давайте выпьем чаю, — с улыбкой заключил жрец. — Успокоимся, приведем мысли в порядок и поговорим о чём-нибудь более приятном…