Я смотрел в окно, стараясь привести хаотичные мысли в порядок перед предстоящим разговором с Молчановым. Дорога тянулась ровной серой лентой, по обочинам которой темнел лес. От этого однообразного пейзажа становилось только сложнее сосредоточиться на чём-то одном. Мысли упрямо возвращались то к предстоящему разговору с отцом, то к поведению Губова.

Роман Победович сидел рядом и продолжал что-то едва слышно бормотать себе под нос, время от времени заглядывая в книгу, словно сверяясь с текстом. Он перелистывал пожелтевшие от времени страницы с такой сосредоточенностью, будто от этого зависело нечто большее, чем просто его душевное равновесие. Иногда он едва заметно кивал самому себе, словно находил в тексте подтверждение каким-то собственным выводам, о которых мы могли только догадываться.

Морозов вёл машину молча. Руки его лежали на руле уверенно и спокойно, взгляд был устремлён на дорогу. Но время от времени он всё же бросал на меня короткие, задумчивые взгляды. В них не было прямого вопроса, но я понимал: воевода размышляет о том же, о чём и я, просто не считал нужным проговаривать это вслух. Воевода умел поддерживать молча, что я особенно в нем ценил.

Я снова перевёл взгляд на лес мелькающий за окном лес. Тени ложились густо, и в какой-то момент мне показалось, что в чаще что-то шевельнулось. Я резко, почти спонтанно двинулся вперед, напряжённо оглядываясь внимательнее, и на секунду уловил резкое движение: быстрый, почти неуловимый рыжий хвост, мелькнувший между тёмными стволами деревьев, словно огненная искра в сумраке.

Я недоверчиво моргнул, пытаясь понять, не подвело ли меня зрение. Машина уже проехала это место, и лес снова выглядел обычным, тихим и неподвижным, как и прежде. Я откинулся на спинку сиденья, не отводя взгляда от окна. Хотелось верить, что мне не показалась.

То, что лисица не была простым зверем, я понимал слишком хорошо. И всё же я продолжал упрямо верить, что её появление это хороший знак. Будто вместе с этим быстрым рыжим силуэтом в мою жизнь на мгновение возвращалась удача, которая в последнее время была не лишней.

Вскоре машина выехала на пригорок, и перед нами открылся вид на город. Северск раскинулся внизу во всей своей красе. Крыши домов блестели от утренней росы, стекла в оконцах рассыпали отраженные лучи солнца, а узкие улицы тянулись между домами, будто прожилки на ладони.

Морозов чуть подался вперёд и прибавил газу. Машина послушно ускорилась, и дорога повела нас вниз, к городу, который уже давно перестал быть для меня чужим.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилось ощущение, что Северск живёт собственной жизнью, не особенно заботясь о том, кто именно в него приходит и с какими мыслями.

Роман Победович почти сразу припал к окну. Он вытянулся вперёд, словно боялся упустить из виду хоть что-то, и с неподдельным интересом рассматривал всё, что мелькало за стеклом.

Дома, вывески, прохожие — всё это привлекало его внимание так, будто он видел подобное впервые. Люди спешили по своим делам, не обращая на нас ни малейшего внимания, и в этом равнодушии было что-то успокаивающее.

Иногда Губов чуть приподнимал голову, щурился, словно пытаясь рассмотреть мельчайшие детали, а потом снова утыкался взглядом во что-то конкретное, он впитывал происходящее с той жадной внимательностью, которая бывает у человека, внезапно оказавшегося в новом мире.

Я невольно наблюдал за ним. И думал о том, как быстро меняется человек, когда привычная ему картина мира вдруг начинает трещать по швам. Может Роман и не понимал всего происходящего, но он уже стал частью Северска. В какой-то мере княжество приняло Губова.

— А тут ведь не все человеки? — повернувшись ко мне, с явным воодушевлением спросил столичный гость. — Старший народ ведь живет в городах?

Он произнёс это так, словно обсуждал нечто занимательное, почти увлекательное, а не ту сторону Северска, о которой большинство предпочитало говорить вполголоса.

Я тяжело вздохнул, но ответил честно:

— Не все. В городах тоже живет старший народ, вы правы.

— Ну да, — кивнул еще больше оживившийся Губов. — Встретил же я в городе этого… таинственного незнакомца. Ну, который хотел помочь мне, а сам влез завез. А они каким-то образом зарегистрированы? Ну, старший народ? Есть списки? — не унимался он, поворачиваясь ко мне с живым интересом. — Можно будет добыть эти самые списки?

Я едва заметно усмехнулся.

— И что вы станете с ними делать? — строго осведомился Владимир Васильевич, не отрывая взгляда от дороги.

Голос воеводы звучал спокойно, но в нём звучало явное напряжение. Верный знак того, что Владимир Васильевич начинал злиться.

Я покосился на Губова и тихо предположил:

— Ходить по дворам и квартирам с благой вестью?

Роман Победович на секунду задумался, будто примеряя эту мысль на себя, и, к моему неудовольствию, не стал её отрицать.

— Надо знать, кто живёт по соседству, — пояснил он с полной серьёзностью. — Это ведь правильно. Так и должно быть.

Он снова повернулся к окну, но говорил уже чуть громче, словно рассуждал вслух.

— А то ведь может оказаться, что в доме напротив обитает какой-нибудь лешак или какая другая нечисть.

— Лешие не живут в городе, — терпеливо произнес воевода, словно общался с неразумным ребенком. — Они на то и лешие, чтобы лес оберегать.

Он сказал это так, будто уже не в первый раз объяснял подобные вещи.

— От кого оберегать? — живо уточнил Губов.

— От людей дурных. — ответил Морозов. — Например, браконьеров.

— А куда они этих браконьеров девают? — не унимался директор заповедника.

— А это вы у лешего при случае спросите, — парировал воевода. — Но мы отошли от темы: не живут лешие в городе. Они из леса даже очень редко выходят. Разве что по очень важным случаям.

— Кроме них хватает других представителей старшего народа, — невозмутимо отозвался Губов, даже не уловив иронии.

Я чуть вздохнул и решил вмешаться, пока разговор не ушёл совсем не туда.

— У нас не принято мешать жить соседям, — мягко сказал я. — Все стараются соблюдать основной принцип: «живи сам и другим жить не мешай».

Роман Победович отмахнулся, словно я сказал что-то несущественное.

— Так кто собирается мешать? — торопливо возразил он. — Я ведь просто узнать хочу.

Он на секунду замолчал, а потом добавил, уже тише:

— Так, на всякий случай.

Я невольно покачал головой. В Северске, как выяснилось, именно такие «на всякий случай» чаще всего и приводили к самым неприятным, а зачастую и непредсказуемым последствиям.

Мы с воеводой переглянулись и почти одновременно, не сговариваясь, вздохнули. В этом коротком взгляде было больше понимания, чем в любом разговоре. Губов явно не собирался отступать. Его упрямство уже начинало приобретать ту фанатичную форму, с которой лучше не спорить напрямую, а попытаться направить эту энергию в более безопасное русло.

Оставалось только надеяться, что Феоктист сумеет сделать именно это.

— Впервые я уповаю на жреца, — едва слышно пробормотал я.

Слова вышли почти шёпотом, но Морозов всё равно их услышал. Он коротко усмехнулся и кивнул, словно полностью разделял мою надежду, пусть и не особенно в неё верил.

Машина тем временем свернула на мощеную улицу. Колёса глухо застучали по камню, и этот звук отозвался в груди каким-то странным ощущением. Будто мы въезжали не просто в другую часть города, а в место, где правила меняются незаметно, но ощутимо.

Мы пересекли мост, под которым темнела узкая лента воды, и вскоре оказались на Высоком перевесе. Здесь воздух казался чище и прохладнее, а сам храм поднимался к облакам, будто наблюдал за городом сверху, не вмешиваясь в дела людей, но внимательно за ними наблюдая.

Морозов плавно притормозил у крыльца, заглушил двигатель. Тишина после дороги оказалась неожиданно глубокой.

— Приехали, мастер-князь, — повернувшись ко мне, сообщил он.

Я кивнул и открыл дверь. Вышел из салона, поежившись от легкого порыва прохладного ветра, который коснулся лица, отрезвляя лучше любого слова.

Роман Победович тоже вышел, но на мгновение замер, подняв взгляд к куполам храма. В его широко распахнутых от удивления глазах мелькнуло что-то похожее на благоговение. Или, возможно, на ту решимость, которую человек принимает за веру.

Он старательно осенил себя защитным знаком Высшего, сделав это чуть медленнее и аккуратнее, чем обычно, словно боялся ошибиться. Затем крепче прижал к груди свою книгу, как единственную опору, и, не оглядываясь, направился к входу. Шёл он уверенно. Слишком уверенно для человека, который ещё вчера едва понимал, во что именно ввязался.

— Если хотите, можете подождать нас в машине, — предложил я воеводе, кивнув в сторону припаркованного автомобиля.

Морозов не ответил сразу. Он постоял несколько мгновений, глядя на ступени храма и на фигуру Губова, который уже поднимался наверх с видом человека, твёрдо решившего изменить мир или, по крайней мере, свою собственную судьбу.

Воевода чуть прищурился, будто прикидывал что-то в уме, а затем покачал головой.

— Простите, Николай Арсентьевич, но я не могу пропустить такое представление, — сказал он с едва заметной усмешкой. — И не просите.

Он перевёл взгляд на двери храма и добавил уже с явным интересом:

— Северск иногда кажется скучным размеренным городом. И сюда не каждый день приезжает такой балаган.

Я невольно улыбнулся.

— Прекрасно вас понимаю. Ну, тогда идемте.

Мы двинулись к крыльцу и нагнали Губова уже на середине лестницы. Роман Победович шёл чуть быстрее, чем обычно, и держался так прямо, словно каждая ступень приближала его к чему-то очень важному и неизбежному. Что обязательно вот-вот разделит его жизнь на «до» и «после».

Вместе мы подошли к массивным дверям храма. У самого входа Роман Победович остановился. На мгновение замер, глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, затем снова осенил себя защитным знаком. Его пальцы дрогнули лишь едва заметно, но в этом жесте было больше решимости, чем сомнения.

Не оглядываясь на нас, он потянул на себя тяжёлую створку.

Дверь поддалась не сразу. Сначала она лишь тихо скрипнула, будто не спешила впускать нас внутрь. А затем медленно, с тяжёлым, протяжным звуком начала открываться, пропуская нас в полутьму храма.

Просторный холл был пуст. Просторное помещение встретило нас прохладой и тихим, почти осязаемым покоем. Свет падал сверху мягко, рассеянно, отражаясь от светлых стен. Всё здесь выглядело размеренно, будто время в этом месте текло иначе, не спеша подстраиваться под суету города.

За стойкой скучал молодой послушник в серой рясе. Парень лениво перебирал какие-то бумаги и, кажется, мыслями был далеко отсюда. Но стоило нам переступить порог, а за нашими спинами с глухим стуком захлопнулась входная дверь, как выражение его лица мгновенно изменилось. Скука исчезла, словно её и не было, а на губах появилась аккуратная, выверенная улыбка — та самая, которой встречают каждого важного посетителя.

— Мир вам, — поздоровался он, выпрямляясь и слегка склонив голову. — Чем могу помочь?

— Мастер Феоктист у себя? — уточнил я, подходя к стойке. — Нам очень хотелось бы с ним побеседовать. По одному очень важному делу.

Послушник внимательно посмотрел на нас. Взгляд паренька скользнул по Морозову, задержался на мне, а затем чуть дольше остановился на Губове. В этом коротком замедлении чувствовалось явное неподдельное любопытство.

— Сейчас узнаю, — произнёс он после паузы. — Подождите, пожалуйста.

Он снял трубку со стоявшего на стойке стационарного телефона и принялся крутить диск, набирая внутренний номер. Пальцы его двигались быстро и уверенно, словно он делал это уже сотни раз.

Мы отошли от стойки, чтобы ему не мешать. Роман Победович же будто и вовсе забыл о нашем присутствии. Он остановился чуть поодаль и с явным благоговением оглянулся по сторонам. Взгляд его медленно скользил по росписям на стенах, задерживался на статуях, на узорах, на тонкой работе мастеров, чьи имена давно уже стерлись из памяти.

Он смотрел на всё это с таким вниманием, словно пытался не просто разглядеть, а понять. И, возможно, найти ответы на свои вопросы.

— Какое намоленное место, — тихо произнёс он, почти шёпотом, будто боялся нарушить царящую здесь тишину. — Чувствуете? Здесь живёт какая-то особая, необъяснимая благодать.

Губов стоял неподвижно, чуть запрокинув голову, и смотрел на росписи так, словно видел в них не просто краску и линии, а нечто большее, скрытое за внешней простотой.

— Так и есть, — подтвердил Морозов.

Воевода сказал это спокойно, без лишнего благоговения, но с уверенностью человека, который знает цену подобным местам и не нуждается в лишних словах. Он чуть повернул голову, словно собирался добавить что-то ещё. Возможно, более приземлённое, возможно, куда менее возвышенное. Но в этот момент послушник уже закончил разговор. Аккуратно положил трубку на рычаги и, выпрямившись, обратился к нам:

— Отец Феоктист примет вас. Прошу, следуйте за мной.

Голос его прозвучал чуть тише прежнего, словно и он сам не хотел лишний раз нарушать покой этого святого, намоленного места.

Послушник вышел из-за стойки и направился к лестнице. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, как и подобало человеку, который большую часть времени проводит в таких стенах. Мы последовали за ним.

Каменные ступени лестницы встретили нас глухим эхом шагов, и с каждым пройденным пролётом ощущение того, что мы приближаемся к чему-то важному, становилось всё явственнее.

— Вы только не особо напирайте, Роман Победович, — начал наставлять гостя Морозов, поднимаясь по лестнице рядом с ним. — Мастер Феоктист должен сам понять ваш высокий замысел. Так сказать, оценить и прочувствовать.

Воевода говорил спокойно, почти доброжелательно, но в голосе его сквозила осторожная насмешка, которую легко было не заметить, если не знать Владимира Васильевича достаточно хорошо.

Губов кивнул с полной серьёзностью.

— Понимаю вас, — ответил он уверенно. — И поэтому не спал половину ночи. Репетировал речь.

Он произнёс это с таким достоинством, будто речь шла о важнейшем государственном выступлении, от которого зависит судьба не только его самого, но и всего Северска.

Я покосился на него, пытаясь представить, как именно выглядела эта ночная репетиция, и невольно подавил улыбку.

— Это похвально, — с лёгкой иронией одобрил воевода.

Он даже похлопал Губова по плечу, словно искренне поддерживал его начинание.

— Вы главное, почаще упоминайте Всевышнего, — добавил он уже чуть тише. — Жрецы такое очень высоко ценят.

Роман Победович воспринял этот совет со всей серьёзностью.

— Разумеется, — кивнул он. — Без этого никак.

Он на мгновение задумался, словно мысленно перебирая уже подготовленные формулировки. Я перевёл взгляд на Морозова. Тот едва заметно усмехнулся.

И по этой усмешке было ясно: воевода ждёт этой встречи не меньше самого Губова. Только по совсем другим причинам.

На втором этаже послушник свернул в левое крыло и уверенно повёл нас по узкому коридору, где шаги гулко отдавались в тишине, будто сами стены прислушивались к каждому звуку. Здесь было заметно тише, чем внизу, и воздух казался плотнее, насыщеннее, словно в этом месте даже мысли имели вес.

Послушник остановился у нужной двери, трижды аккуратно постучал в створку и произнёс, чуть повысив голос произнес:

— Отец Феоктист, к вам посетители. По очень важному делу.

Из-за двери почти сразу донёсся спокойный, уверенный голос:

— Пусть войдут.

Послушник открыл дверь и, отступив в сторону, пригласил нас жестом.

— Благодарю, — произнес я и шагнул внутрь..