Феоктист хотел было что-то добавить, но разговор прервал лежавший на столе телефон. Старший жрец нахмурился, взял аппарат, взглянул на экран:

— Прошу меня простить, — с улыбкой произнес он. — Дело срочное, придется ответить.

Я кивнул:

— Понимаю.

Хозяин кабинета взял со стола аппарат и отошел к окну, принимая вызов. Говорил он негромко, но уверенно и не оборачиваясь в нашу сторону.

Губов сидел, погружённый в собственные, явно невеселые мысли. И при виде его я невольно испытал жалость. Потому что директор заповедника выглядел так, будто его аккуратно разобрали на части, но собирать воедино пока не торопились. Вся его прежняя уверенность вдруг резко куда-то испарилась, уступив место тихой растерянности, которая не требовала слов.

Роман Победович сидел молча, держа в руках чашку с отваром, но даже не подносил её к губам. Просто смотрел в стену, думая о чем-то своем. О том, чем не торопился делиться с окружающими. Пальцы несостоявшегося проповедника обхватывали тёплую фарфоровую поверхность скорее по привычке, чем из желания согреться или утолить жажду.

Отвар медленно остывал. Над чашкой поднимался лёгкий пар, в котором смешивались запахи трав и ягод. Ароматы были мягкие, успокаивающие, совсем не подходящие к тому внутреннему беспорядку, который сейчас царил в его голове.

— Остынет ведь, — глянув на него исподлобья, негромко заметил Морозов. Воевода произнес это не из заботы к Губову, а скорее чтобы поддержать разговор и нарушить эту повисшую в комнате гнетущую тишину.

Директор заповедника вздрогнул, словно вырвавшись из морока. Моргнул, будто только сейчас вспомнил, где находится, и растерянно взглянул на нас. Хрипло переспросил:

— Что?

— Отвар, — пояснил воевода. — Остынет ведь, пока вы мысли в голове гонять будете. А горячим он вкуснее. Да и для нервов полезнее. Вам сейчас самое то, после такого-то разговора.

Роман Победович посмотрел на чашку, потом на Морозова, затем снова на посуду, которую держал в ладонях.

— А… да, — произнёс он неуверенно и всё-таки сделал небольшой глоток, будто проверяя, не изменился ли вкус вместе с его взглядами на мир. Судя по выражению лица, он вряд ли понял, что выпил.

— Неплохо, — добавил несостоявшийся проповедник чуть тише, скорее для себя.

Я покосился на него и спросил без лишней деликатности.

— Как вы?

Он на секунду задумался:

— Честно? — уточнил мужчина и продолжил после моего кивка. — Мне кажется, меня только что лишили смысла жизни. Но сделали сие так деликатно, что я даже не знаю, как на это реагировать.

Роман сказал это без трагедии, но искренне.

Морозов тихо хмыкнул.

— Не переживайте, — произнёс он. — В Северске вы быстро найдете

— Что именно? — не понял Губов.

— Новый смысл, — коротко ответил воевода. — Это очень интересный край, уж поверьте мне.

Роман Победович опять уставился в чашку. Осторожно покрутил её в руках, отрешенно наблюдая, как на поверхности настоявшегося отвара плавает крохотный лепесток какого-то цветка.

— А если мастер Феоктист прав?.. — тихо произнёс он после паузы. — Если всё это действительно…

Мужчина не договорил.

Я смотрел на него, не спеша отвечать. Потому что именно в этот момент было важно не сказать лишнего. А Победович тем временем снова поднёс чашку к губам и сделал ещё один глоток. И уже не так неуверенно, как прежде. Будто пытался зацепиться хотя бы за что-то понятное и привычное. Что связывало его с этим миром. Даже если это всего лишь тёплый отвар с запахом лесных трав.

Старший жрец тем временем убрал телефон и неторопливо вернулся в кресло. Откинулся на спинку и с интересом взглянул на нас. Он держался спокойно, даже немного расслабленно, словно разговор не требовал продолжения и всё встало на свои места. На тонких губах старшего жреца играла лёгкая, довольная улыбка. Такая обычно появляется у человека, уверенного, что он сделал всё правильно и в нужной мере.

Мне даже показалось, что от него будто исходит какое-то мягкое сияние. Я невольно прищурился, пытаясь понять, не играет ли со мной свет из окна. Но нет, это было не более чем впечатление. Хотя, признаться, очень убедительное.

Жрец оказался по-настоящему силён в ораторском искусстве.

Он не спорил, не давил, не пытался сломать, а просто аккуратно, слой за слоем, подтачивал уверенность Губова, пока та не начала рассыпаться словно сама собой. И сделал это так естественно, будто иначе и быть не могло.

И наблюдая за результатом работы старшего жреца, я вдруг поймал себя на том, что испытываю к нему искреннюю глубокую благодарность.

— Умеете вы убеждать, мастер, — произнёс я негромко, чуть склонив голову так, чтобы в этом жесте чувствовалось уважение.

Феоктист посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.

— Я лишь помогаю людям разобраться в себе, — ответил он с той самой спокойной скромностью, за которой обычно скрывается немалый опыт.

— Очень своевременно помогаете, — добавил я, не скрывая иронии.

Жрец чуть приподнял бровь, но комментировать не стал.

Роман Победович тем временем сидел всё так же неподвижно, как каменная статуя. Он уже не пытался вставить слово, не спорил, не возражал. Только время от времени переводил взгляд с одной точки на другую, словно пытался заново собрать картину мира, которая ещё недавно казалась ему простой и понятной.

Я покосился на Морозова, который сидел чуть в стороне, опершись локтем на подлокотник кресла, и молча наблюдал за Губовым с тем выражением, которое я хорошо знал. Взгляд его был внимательный, тяжёлый, почти испытующий.

Словно он не до конца верил в произошедшее. Или, что более вероятно, не верил в то, что этого окажется достаточно.

— Ну что, Роман Победович, — произнёс он вдруг, чуть склонив голову, — убедил вас отец Феоктист?

В голосе его не было насмешки. Только спокойное, почти будничное любопытство.

Губов поднял на него взгляд.

— Я… — он запнулся, сжал пальцы на книге и отвёл взор. — Я думаю.

Морозов едва заметно хмыкнул.

— Это уже хорошо, — довольно заключил он. — Так сказать, лед тронулся.

Я снова перевёл взгляд на жреца. Феоктист по-прежнему казался довольным и спокойным. Но воевода явно не был до конца уверен, что всё прошло так гладко, как хотелось бы. И, признаться, я начинал понимать, почему.

— Я был рад видеть вас, мастера, — наконец произнёс Феоктист, чуть развёл руками, словно мягко подводя разговор к завершению. — Но дела не ждут. Мне надо…

Он недоговорил. Роман Победович вдруг словно вынырнул из своих мыслей и резко поднял голову.

— Чем вы занимаетесь в Северске? — глядя на старшего жреца, прямо спросил он.

Вопрос прозвучал неожиданно. Даже немного не к месту. Но в голосе его чувствовалась странная поспешность: будто он пытался ухватиться за что-то понятное, за что-то, что не будет рассыпаться под словами.

Феоктист чуть прищурился, но тут же ответил с той самой благосклонной улыбкой, которая уже стала для него привычной маской.

— Храню веру прихожан, — спокойно произнёс он. — Здесь очень много людей, оказавшихся в тяжелой ситуации и которым нужна поддержка. И как любой слуга Всевышнего, я готов помогать всякому, кто попросит о помощи.

Жрец сказал это просто, без лишнего пафоса, но так, чтобы слова прозвучали убедительно и весомо.

— Конечно… — кивнул Губов.

Он сделал это быстро, почти машинально, будто соглашаясь не столько с ответом, сколько с самим фактом его существования.

— Конечно, — повторил гость, уже рассеянно.

И, не говоря больше ни слова, резко поднялся на ноги. Стул тихо скрипнул под ним. Он развернулся и направился к двери, не особенно разбирая, куда именно идёт.

Мы с Морозовым переглянулись и почти одновременно поднялись.

— Нам тоже пора. Дел в княжестве хватает, — сказал я и коротко поклонился жрецу.

— Благослови вас Всевышний, — ответил он и осенил почему-то себя замысловатым священным знаком.

— Пойдёмте, мастер-князь, а то ещё начнет наш Роман проповедовать не там, где надо, — тихо буркнул воевода. — Мало ли как его мозг заклинит после такого нелегкого разговора.

— Мастер Феоктист донес нужные мысли очень убедительно. Даже ребёнок бы понял, — запротестовал было я, но воевода только поморщился:

— Это для вас было убедительно, — произнес он. — А у Губова голова по-особенному работает. Так хитро, что обычным людям не понять.

Воевода говорил это снисходительно, будто речь шла о неразумном ребенке. Или о скудоумном, который еще не находится в палате с мягкими стенами исключительно потому, что не представляет угрозы для общества.

— Старший народ оставил ему предупреждение. Простое и понятное, — продолжил он. — А Роман Победович истолковал его по-своему. И вот что из этого вышло. Поди знай, что он накрутит в голове после разговора со старшим жрецом.

Я лишь хмыкнул, понимая, что в словах Владимира Васильевича есть зерно истины, и мы поспешили за Губовым.

Директор заповедника тем временем уже почти вышел в коридор и, судя по его выражению лица, вполне мог свернуть куда угодно: в архив, в молельню или вовсе уйти вглубь здания, ведомый собственными мыслями.

— Роман Победович, не туда, — окликнул я его, чуть ускоряя шаг.

Он остановился, оглянулся, моргнул, будто только сейчас заметил, что не один, и неловко кивнул.

— Да… простите… я задумался.

— Бывает, — коротко бросил Морозов. — Идемте, Роман Победович.

Феоктист не стал нас провожать. Он только встал из-за стола, чуть поднял руку и осенил нас охранным знаком на прощание. И сделал это спокойно, привычно, без лишней торжественности. Я на секунду задержал на нём взгляд.

Жрец поймал его, едва заметно подмигнул и снова позволил себе ту самую спокойную, довольную и чуть озорную улыбку. Будто знал, что сделал всё как надо. И, возможно, даже больше, чем требовалось. И я кивнул, показывая ему, что мастер Феоктист действительно все сделал правильно.

Мы вышли в коридор и почти сразу ускорили шаг, нагоняя Романа Победовича. Он шёл впереди, не оглядываясь, будто дорогу ему подсказывали собственные мысли, в которых директор заповедника сейчас явно блуждал куда глубже любого леса. Наши шаги глухим эхом отдавались в тишине коридора.

— Вы же понимаете, что теперь мы в долгу у мастера Феоктиста? — чуть наклонившись ко мне, тихо уточнил Морозов. — При случае он обязательно напомнит нам об этом.

Я усмехнулся и произнес:

— Думаю, что так и будет. Он не из тех, кто забывает оказанные услуги. Иначе он не занял бы кресло в Высоком Перевесе. Впрочем, здесь это будет весьма заслуженно. Мастер-старший жрец постарался и превосходно выполнил то, что от него требовалось.

Воевода покачал головой:

— Можно было просто сдать его в дом скудоумия. Вышло бы проще и дешевле. Да и видно же, что человек хвор на ум.

Я на секунду задержал взгляд на спине Губова, который всё так же уверенно двигался вперёд, хотя в этой уверенности уже ощущалась не прежняя решимость, а скорее попытка удержаться на ногах.

— Это могла бы опротестовать семья. И начались бы долгие судебные разбирательства. А каждое заседание попадало бы в прессу. Поднялся бы шум, что директор Северского заповедника вдруг сошел с ума и бредит про леших и домовых. Это лишнее внимание, Владимир Васильевич. А так все прошло тихо. В общем, оно того стоило. Наверное.

Морозов с сомнением взглянул на меня и покачал головой:

— Может быть, и так, мастер-князь. Может быть, и так. Только вот в доме скудоумия ему было бы безопаснее.

Он произнёс это спокойно, без возражения, но и без согласия. Как тот, кто привык оценивать результат не по первому впечатлению.

Я искоса посмотрел на него.

— Считаете, что Роман Победович всё ещё готов проповедовать старшему народу?

Воевода коротко хмыкнул.

— Время покажет, — ответил он сдержанно. А затем чуть прищурился, наблюдая за идущим в нескольких шагах впереди Губовым.

— Не стоит недооценивать человека, который поставил перед собой цель спасти тех, кому это спасение вовсе не нужно, — медленно произнес он, и слова прозвучали спокойно, без пафоса, но в них чувствовался опыт. — И уж тем более, если он возомнил эту цель смыслом всей жизни. Такие идеи просто из головы не уходят. Мастер Феоктист дал ему пищу для раздумий, только что там надумает наш столичный гость одному Всевышнему известно.

Я нахмурился. Взгляд сам собой снова вернулся к фигуре директора заповедника, который по какому-то недоразумению, нелепому стечению обстоятельств оказался в Северске, а княжество его не приняло. Столичный гость шёл ровно, не спотыкаясь, но слишком уж сосредоточенно, будто внутри него продолжался разговор, куда более важный, чем всё, что было сказано вслух.

И я нехотя кивнул. Потому что привык доверять мнению прозорливого воеводы. И потому что в глубине души уже понимал: этот разговор в кабинете Феоктиста вряд ли стал для Романа Победовича окончательной точкой. Морозов был прав, и эта беседа вполне могла сыграть с Губовым еще одну злую шутку. И кто знает, куда эта шутка способна его привести.

— Нам надо отрядить кого-то приглядывать за гостем, — продолжил Морозов, словно вслух подхватив ту самую мысль, которая и у меня уже начала складываться.

Он говорил негромко, не отрывая взгляда от Губова, но в голосе его звучала привычная деловитость, с которой он обычно распределял задачи, не оставляя места для сомнений.

— Лучше всего с этим справится ваша сестра, — продолжил он.

Я чуть повернул голову, посмотрел на него внимательнее. Удивленно уточнил:

— Марина?

— Она самая, — кивнул воевода.

Воевода на секунду задумался, подбирая слова, и добавил уже с лёгкой усмешкой:

— Она умеет быть очень убедительной, когда нужно.

Я хмыкнул.

— Это вы мягко сказали.

Морозов едва заметно усмехнулся в ответ.

— Зато точно, — согласился он. — К тому же…

Мужчина замялся, словно подбирая слова, и снова посмотрел на Романа, который в этот момент растерянно остановился у поворота, будто не сразу понял, куда идти дальше.

— В её присутствии Победович смущается, — продолжил воевода после паузы. — И это хороший знак, уж поверьте мне.

Я удивленно приподнял бровь.

— Смущается?

— Именно, — коротко подтвердил он.

Мы подошли ближе, и я, не замедляя шага, указал Губову направление. Тот кивнул, словно марионетка, и послушно двинулся вперёд, уже более уверенно.

— И чем же это, по-вашему, хорошо? — уточнил я, возвращаясь к разговору.

Морозов пожал плечами.

— Потому что человек, который смущается, вовсе не безнадежен, — произнёс он спокойно. — Значит, где-то глубоко в душе у него еще остались та самая робость и совесть. Но, или их остатки, с которыми можно работать.

Он бросил на меня короткий взгляд и добавил:

— А значит, его можно в чем-то переубедить.

Я на секунду задумался и потер ладонью подбородок. Потому что в словах воеводы была своя логика.

— Полагаете, Марина справится? — глядя на Морозова, уточнил я после паузы.

Владимир Васильевич кивнул:

— Если кто и сможет отвлечь его от спасения лесной нечисти, так это она. Других кандидатур я не вижу.

Я невольно усмехнулся.

— Звучит почти как план.

— А это и есть план, — спокойно отозвался Морозов. И, судя по его тону, он уже считал его вполне рабочим. — А теперь идемте. Нам нужно сдать куда-то этого пришлого, будь он неладен, и наконец-то заняться делами.

Я кивнул:

— Святая правда. Только вот куда его деть…

— Я бы предложил детскую комнату, да туда его не пустят, — глядя на Губова, пробормотал воевода. — Перерос он тот возраст. Хотя по уму капризный, избалованный мальчик. Но ничего, Северск это исправит.

— Уже начал исправлять, — поправил я Морозова, и тот кивнул, соглашаясь с моими словами.