Мы ещё немного посидели за столом, обмениваясь короткими замечаниями и редкими шутками, которые звучали спокойнее, чем обычно. Разговор постепенно угасал сам собой, как огонь в камине, когда дрова уже почти прогорели и пламя держится лишь на упрямстве последних угольков.

Вера Романовна попрощалась первой. Она аккуратно взяла свой блокнот, который всё это время лежал рядом с чашкой, и, попрощавшись, направилась в кабинет.

Марина вскоре тоже встала из-за стола. Сказала, что поднимется на второй этаж, чтобы проведать Губова. И ушла, оставив после себя лёгкий запах духов и едва слышный шорох платья в коридоре.

Когда её шаги стихли, в комнате остались только мы с Морозовым.

Воевода неторопливо отодвинул чашку, сцепил пальцы на столе и посмотрел на меня тем самым взглядом, который означал: пора переходить от разговоров к делам.

— Что будем делать, мастер-князь? — взглянув на меня, уточнил он.

Я поднял взгляд на часы, висевшие на стене. Стрелки лениво подбирались к позднему часу.

— Если вы по поводу нашего проповедника, то лучше всего поговорить с Молчановым, — сказал я. — Если же про людей, которые рвутся в наш лес, то…

— Тоже лучше поговорить с директором фонда, — закончил за меня Владимир.

Я кивнул.

— Верно. Так что придётся нам завтра навестить нашего многомудрого союзника. Заодно отвезём проповедника к Феоктисту. Может быть, жрец посоветует, что с ним делать.

Морозов тихо усмехнулся.

— Например, сдаст его в дом скудоумия, — предположил он.

— НЕ хотелось бы такого развития событий, — признал я.

— Стоит предупредить жреца, чтобы был осторожнее со словами, — заметил он. — С него станется раздухариться, а нам потом придётся разбираться с излишне ретивым Романом Победовичем.

Я только вздохнул. Северск, как всегда, не позволял заскучать ни на день. И, похоже, завтрашнее утро обещало быть не менее насыщенным, чем сегодняшний вечер.

— Признаюсь, он меня удивил, — усмехнулся я, вспоминая торжественный тон Романа Победовича. — Не ожидал, что он окажется настолько верующим.

— Да нет в нём никакой веры, — отмахнулся Владимир Васильевич.

Воевода сказал это спокойно, почти буднично, словно речь шла о чём-то очевидном.

— Но есть желание вернуть себе уверенность. И иллюзию контроля над жизнью, — продолжил воевода, глядя в чашку с таким видом, будто там мог найти подтверждение своим словам. — Его потрясло произошедшее. И Губов теперь просто пытается восстановить баланс.

Я пожал плечами.

— Может, вы и правы.

И в тот же миг мне пришла в голову неожиданная мысль: Морозов говорит об этом так уверенно, потому что сам пережил нечто похожее. Когда человек вдруг понимает, что мир устроен совсем иначе, чем ему казалось. Когда привычная картина рушится и приходится заново собирать себя по кускам. Воевода, кажется, тоже прошёл через такую ломку.

— Но всё же хорошо, что Роман не забился под кровать и не отказался от еды, — заметил я.

— От моей еды откажется только совсем уж убогий на голову, — проворчал Никифор, появившись рядом с нами и унося остывший чайник.

Мы неторопливо допили отвар, перевернули чашки и поднялись из-за стола.

Затем вышли в коридор. Дом встретил нас знакомым полумраком, в котором уже начинала медленно прослеживаться наступающий вечер.

Марина сидела в гостиной, устроившись в кресле у камина. Мягкий свет от огня ложился на её плечи тёплым золотистым пятном. Негромко потрескивали поленья, разгоняя по комнате уютный запах нагретого дерева и смолы.

На коленях у сестры расположился Мурзик. Бельчонок вытянулся во весь свой пушистый рост и довольно щурил глаза, позволяя Марине почесывать себя за ухом. Девушка делала это неторопливо, с особой осторожностью, какой гладят существ, способных в любой момент решить, что ласка была недостаточно уважительной.

Мурзик, впрочем, выглядел вполне удовлетворённым жизнью. Он тихо стрекотал что-то себе под нос, иногда лениво шевелил хвостом и, казалось, был готов признать этот вечер весьма удачным.

Но стоило мне переступить порог гостиной, как идиллия мгновенно закончилась.

Бельчонок приоткрыл один глаз, заметил меня, и в ту же секунду вся его расслабленная поза исчезла без следа. Он выпрямился, принял самый серьёзный и даже немного грозный вид, словно маленький караульный на посту, и возмущённо застрекотал.

Марина тихо рассмеялась и, погладив его по спине, мягко сказала:

— Спокойно, спокойно… Это всего лишь мой братец.

Я развёл руками с самым примирительным видом.

— Родню не выбирают.

Мурзик внимательно выслушал моё замечание, прищурился ещё сильнее и фыркнул. Причём сделал это с таким выражением, словно хотел сказать, что в данном конкретном случае судьба допустила явную ошибку.

Затем бельчонок демонстративно отвернулся, уткнувшись носом в плечо сестры. Его пушистый хвост слегка подрагивал, будто он продолжал тихо ворчать на своём беличьем языке.

Марина едва слышно рассмеялась.

— Кажется, ты так и не смог завоевать его расположение, братец.

Я вздохнул, признавая поражение.

— Похоже, что нет. Хотя я, между прочим, очень старался.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась она. — Но у Мурзика характер непростой. Ему нужно время.

— Сколько? — уточнил я. — Год? Два? Или, может быть, пока я окончательно не состарюсь?

Бельчонок снова фыркнул, на этот раз ещё выразительнее. Он чуть приподнял голову и бросил через плечо короткий, оценивающий взгляд полный сомнения в моих перспективах.

Потом снова отвернулся. Я покачал головой.

— Ну что ж… — пробормотал я. — Надеюсь, хотя бы к пенсии он признает, что я не худший из возможных родственников.

Мы с воеводой прошли ближе к камину. Тепло от огня приятно обдало лицо, и я невольно почувствовал, как остатки дневной усталости понемногу начинают отступать. Поленья в очаге тихо потрескивали, огонь колыхался мягкими языками, отбрасывая на стены длинные, казавшиеся живыми тени.

Я опустился в одно из кресел, украдкой покосился в сторону коридора. Дверь моего кабинета была приоткрыта, и из-за неё в гостиную падал косой луч электрического света. Он вытягивался по полу длинной полосой, словно тонкая дорожка, ведущая обратно к делам, бумагам и неизбежным решениям.

— Тебе с ней очень повезло, — тихо заметила Марина.

Она говорила спокойно, но в голосе её прозвучало одобрение. Сестра чуть повернула голову в сторону коридора, будто тоже заметила свет из кабинета.

— Соколова очень ответственная. Даже вечером работает.

Я невольно усмехнулся.

— Вера вообще редко отдыхает, — признался я откровенно. — Иногда мне кажется, что она делает больше меня.

Я на секунду задумался, вспоминая бесконечные списки задач, аккуратные записи в её блокноте, тот самый сосредоточенный взгляд, которым она смотрит на бумаги, словно пытается выжать из них всю возможную правду.

— Причём делает это без жалоб, — добавил я. — А это, как выяснилось, редкое качество.

Морозов, который всё это время сидел в кресле напротив, лениво вытянув ноги к огню, негромко хмыкнул.

— Хороший секретарь всегда на вес золота, — произнёс он рассудительно. — Особенно такой, который умеет не только записывать, но и думать. И принимать решения, когда хозяин занят чем-нибудь более героическим.

Он бросил на меня короткий взгляд, в котором читалась лёгкая насмешка.

Я только усмехнулся.

— Это точно, — согласился я. — Без неё я бы давно утонул в бумажной работе.

Я представил себе груды документов, отчёты, договоры, письма, которые ежедневно оседают на моём столе, и вздохнул.

— За то, что она такая умелая, можно и простить ей… особенности, — нехотя заметил воевода.

Слова его прозвучали чуть глуховато, словно он не собирался говорить их вслух, но всё-таки сказал.

Я на секунду перевёл на него взгляд, пытаясь понять изменил ли он мнение относительно только одной ведьмы или готов к переменам большего масштаба. Но Морозов уже отвёл глаза и смотрел в огонь, как человек, которому куда интереснее наблюдать за танцем пламени, чем объяснять собственные мысли.

Марина же сидела чуть поодаль и задумчиво смотрела на камин. Огонь отражался в её глазах мягкими золотыми отблесками, и казалось, что она в этот момент размышляет о чём-то своём, далёком. Похоже, оговорку воеводы она не заметила.

Во всяком случае, сестра не стала уточнять, о чём именно шла речь. И за это я был ей благодарен.

— А как там наш миссионер? — уточнил я, решив, что разговор лучше направить в более безопасное русло.

Марина на мгновение отвела взгляд от огня и чуть повернула голову в мою сторону.

— Сидит в своей комнате, — спокойно ответила она. — Читает какую-то книгу.

Сестра чуть улыбнулась уголками губ, словно сама находила эту картину немного забавной.

— Кажется, что-то про жизнь святых.

Я вздохнул и покачал головой.

— Собирает материал для проповедей, — пробормотал я, больше для себя, чем для остальных. — Ну… хотя бы до встречи с Феоктистом он будет занят делом.

Огонь в камине тихо треснул, выбросив вверх несколько искр. Я некоторое время смотрел на них, представляя, как Роман Победович, ещё недавно столичный щёголь и скептик, теперь сидит у лампы, листает страницы старой книги и пытается понять, каким образом ему предстоит наставлять на путь истинный весь старший народ Северска.

Картина получалась настолько странной, что я даже не стал озвучивать вслух все мысли, которые приходили на этот счёт.

Морозов, однако, оказался менее деликатен.

— И где только нашёл такую литературу? — хмыкнул он, слегка наклонившись вперёд и опершись локтями о колени. — Не удивлюсь, если Соколова ему всучила что-нибудь из библиотеки старого князя.

Я невольно усмехнулся.

В этом предположении была своя логика. Библиотека поместья хранила немало странных книг: от серьёзных богословских трактатов до таких сочинений, после которых даже самый уверенный в себе читатель начинал сомневаться в собственном здравомыслии.

Марина, однако, лишь пожала плечами.

— Может быть, — сказала она спокойно. — У Веры всё быстро находится.

В это время Мурзик, которому наш разговор, по всей видимости, окончательно наскучил, громко чихнул.

Он некоторое время сидел на коленях у Марины с тем видом, будто выносил человеческие беседы исключительно из вежливости. Но теперь, скорее всего, решил, что его терпение на сегодня исчерпано.

Бельчонок широко зевнул, показав крошечные острые зубы, потом легко соскользнул с колен сестры и мягко приземлился на ковёр.

Несколько секунд он постоял, оглядывая комнату так внимательно, словно проверял, всё ли здесь по-прежнему находится на своих местах. Затем неспешно направился к камину.

Ловким прыжком Мурзик забрался на каминную полку, прошёлся по ней с достоинством маленького хозяина дома и устроился у самого края. Там он свернулся аккуратным рыжим калачиком, распушил хвост, прикрыл глаза и замер, словно собирался наблюдать за происходящим лишь вполглаза.

Но я уже знал: даже в таком виде этот маленький страж слышит и замечает куда больше, чем кажется.

В комнате повисла приятная, мягкая тишина. Огонь в камине негромко потрескивал, лениво гладя поленья, и от его света стены казались теплее, чем были на самом деле.

Я довольно откинулся на спинку кресла, вытянул ноги к огню и на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе просто сидеть и ни о чём не думать. Такое случалось редко. Но когда всё-таки удавалось, я всегда ловил себя на мысли, что именно ради этих коротких спокойных минут стоит пережить все остальные хлопоты.

— Всё же здесь хорошо, — протянул я с довольством.

Марина тихо хмыкнула и покачала головой.

— Кто бы мог подумать, что тебе здесь понравится, — пробормотала она.

Я кивнул.

— Это верно.

На мгновение я задумался, вспоминая тот день, когда сюда приехал: недовольный, упрямый и уверенный, что судьба сыграла со мной злую шутку.

— Ссылка за непослушание обернулась тем, что я наконец обрёл свой дом.

Слова прозвучали спокойно, но я сам удивился тому, насколько искренними они оказались.

Марина некоторое время внимательно смотрела на меня, будто пыталась понять, шучу я или говорю серьёзно.

— Не жалеешь? — тихо спросила она. — Что оставил столицу?

Я покачал головой.

— Нет, — ответил я твёрдо. — Хотя порой бывает нелегко.

И это была чистая правда. Северск не баловал своих хозяев покоем. Но странным образом именно здесь всё казалось настоящим — и трудности, и люди, и даже тишина леса за окнами.

Морозов, сидевший напротив, одобрительно взглянул на меня.

— Это правильные слова, — сказал он негромко. — Человек должен быть там, где он нужен. А не там, где удобно.

Воевода произнёс это без всякого пафоса, но я знал: для него эти слова значат куда больше, чем обычное рассуждение.

Марина улыбнулась и проговорила:

— Я тоже очень довольна, что оказалась здесь.

Я посмотрел на неё и вдруг понял, что и правда рад её присутствию в этом доме. Даже если её приезд был продиктован не самыми приятными обстоятельствами.

— Я рад, что ты здесь, Маришка, — ответил просто.

Воевода кашлянул. Он явно чувствовал себя немного неловко среди этих семейных разговоров и теперь с явным облегчением поднялся из кресла.

— Ладно, не буду вам мешать, — сказал он, расправляя плечи. — Пойду проверю дружину.

Морозов направился к двери, но уже на ходу добавил, словно вспомнил о важной детали:

— Заодно посмотрю, как Гаврила справился с растопкой бани.

Стало ясно, что воевода не столько переживает за баню, сколько искренне интересуется судьбой столичного умника, впервые взявшего в руки топор. Морозов вышел из гостиной, и шаги его вскоре стихли в коридоре. Мы остались с Мариной вдвоём.

Если, конечно, не считать Мурзика. Бельчонок по-прежнему лежал на каминной полке, свернувшись аккуратным рыжим клубком. Он тихо дремал, лишь изредка шевеля хвостом, будто даже во сне продолжал следить за порядком в доме.

От его света огня стены гостиной казались живыми, а тени на потолке мягко колыхались, словно кто-то осторожно раскачивал их невидимой рукой.

Марина некоторое время молча смотрела на плямя, а потом тихо произнесла:

— Сказочное место.

Я невольно усмехнулся.

— Да, — признался я. — Только в сказках обычно всё заканчивается хорошо.

Я на секунду задумался и добавил уже тише:

— А здесь… здесь всё сложнее.

— Но ты справляешься, — сказала она.

В голосе сестры прозвучала искренняя гордость.

— Ты стал настоящим князем.

— Стараюсь, — я пожал плечами.

Мне не хотелось говорить об этом больше. Потому что всякий раз, когда я задумывался о своей новой роли слишком серьёзно, тотчас находилось с десяток причин усомниться в собственных силах.

Именно в этот момент за спиной послышались лёгкие шаги.

Я обернулся. В дверях стояла Вера Романовна. В руках она держала небольшую стопку бумаг. Свет из коридора падал на её плечи, и на мгновение показалось, будто она колебалась входить или всё-таки оставить нас наедине.

— Простите, что отвлекаю, — произнесла она наконец.

Голос её был тихим, но в нём чувствовалась привычная деловая сосредоточенность.

— Я разбирала утреннюю почту… и, кажется, здесь есть кое-что важное.

В душе зашевелилось уже знакомое чувство беспокойства. И я выпрямился в кресле. Уточнил:

— Что там?

Вера подошла ближе и протянула мне один из конвертов. Я взял его почти машинально и сразу узнал почерк. Адрес отправителя был написан знакомой рукой. Письмо пришло из отчего дома. На секунду мир словно замер. ладонь предательски дрогнула сама собой. А за моей спиной послышался тихий, испуганный вздох. Я обернулся. Марина смотрела на конверт так, будто он мог в любую минуту обжечь её. Похоже, она тоже узнала почерк.

— Он… — пробормотала Марина.

Я покачал головой.

— Сомневаюсь, — сказал спокойно. — В этом случае он бы позвонил.

Я на секунду задержал взгляд на почерке, который так хорошо знал с детства.

— Так или иначе… сейчас узнаем…