Морозов медленно поставил чашку на стол. Движение было настолько осторожным, как будто он боялся, что любой резкий жест может разрушить хрупкую реальность, и мы все придем в себя в каком-то абсурдном сне.

— Проповедовать, — повторил он ровным голосом, в котором тщательно скрывалось удивление. — Старшему народу веру в Всевышнего?

— Именно, — с воодушевлением ответил Губов, и глаза его загорелись тем самым фанатичным огнем, какой бывает у проповедников или сектантов. — Разве вы не понимаете? Это же мое истинное назначение! Мой путь! Всё, что со мной произошло это знак сверху! Откровение!

— Знак, — эхом отозвалась Вера Романовна, и я заметил, как ее пальцы судорожно сжали край салфетки.

— Так и есть! — Губов вскочил со стула, и вязаная кофта нелепо топорщилась на его худощавой фигуре. — Всю свою жизнь я был слеп, поддаваясь низменным страстям! Но теперь прозрел! Встреча с… с этими существами в лесу… это было испытание! Божественное испытание моей веры! Там я увидел множество заблудших душ, которые жаждут спасения.

Он начал торопливо расхаживать по столовой, размахивая руками, как будто видел перед собой толпу слушателей.

— Представьте только: леший, принявший истинную веру! — горячо начал он. — Водяной, познавший Всевышнего! Лесовики, поющие молитвы!

— Помилуй нас Всевышний, — искренне пробормотал я, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина.

— Вот видите! — торжественно воскликнул Губов, приняв мои слова в поддержку. — Даже вы, князь, думаете о величии этой миссии!

Марина закрыла лицо руками. Ее плечи слегка вздрагивали, и я не мог понять, плачет она или пытается сдержать истерический смех.

— Роман Победович, — начал Морозов тихим, вкрадчивым голосом, который я уже научился распознавать как предвестник бури, — вы хоть поняли, что любой из старшего народа, услышав подобное предложение…

— Возрадуется! — перебил его Губов. — Ведь любая душа жаждет спасения, даже если сама того не осознаёт!

— … разорвёт вас на кусочки размером с горошину, — невозмутимо закончил воевода. — А потом скормит эти остатки птичкам. Причём сделает это творчески и с выдумкой.

Губов на мгновение застыл, но быстро оправился:

— Мученичество — почётный путь истинно верующего! — гордо ответил он, наставительно подняв к потолку указательный палец.

— Мученичество — это когда вы страдаете за веру, — терпеливо объяснил Морозов, — а не тогда, когда вы сами лезете к лешему с проповедью, и он, вполне резонно, превращает вас в удобрение для деревьев.

— Владимир Васильевич прав, — поспешно вмешался я, чувствуя, что ситуация резко выходит из-под контроля. — Роман Победович, возможно, стоит… отложить эту идею? Хотя бы на некоторое время?

— Промедление смерти подобно! — парировал Губов с таким жаром, что я невольно отшатнулся. — Нельзя медлить ни секунду, когда идёт речь о спасении душ! Множество душ!

— Прямо идет о спасении вашего бренного тела от превращения в лесной компост, — буркнул Морозов.

Вера Романовна деликатно кашлянула:

— Может быть, — осторожно предложила она, — начать с чего-то… менее амбициозного? Например, попробовать проповедовать людям в городе?

— Люди уже знают о Всевышнем! — отмахнулся Губов. — Моя миссия — нести свет туда, где тьма! К тем, кто ещё не познал истинное значение!

— К тем, кто вас за это сожрёт. В прямом смысле этого слова, — мрачно уточнил воевода.

— Или хуже, — добавил я. — Обратят в свою веру.

— Меня нельзя отвратить от истинной цели… — начал было Роман Победович, но воевода его перебил:

— Это пока вы человек. А вполне может стать, что человеком вы будете только наполовину. Или совсем потеряете людской облик.

Губов замер, и впервые в его горящем взгляде мелькнуло что-то похожее на сомнения:

— Вы… вы думаете, они настолько жестоки? — пробормотал он.

— Роман Победович, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза, — вы же сами видели, что с вами сделали за одно неосторожное слово. Представьте себе, что будет, если вы придёте к настоящему лешму и начнёте представление ему о Всевышнем и необходимости покаяния?

Губов побледнел. Кажется, память о встрече в лесу всё ещё была достаточно свежа.

— Но… но ведь должен же быть какой-то способ, — пробормотал он, и голос его заметно утром прежний фанатичный запал. — Какой-то путь к их сердцам и заблудшим душам…

— Есть, — объяснил Морозов. — Называется «держаться от них подальше и не лезть со своими идеями».

— Но тогда… тогда как же моя миссия? — растерянно спросил Губов, опускаясь обратно на стул.

Воодушевление стекало с него, как вода с промокшей одежды, оставив лишь потерянного человека в чужой вязаной кофте.

— Роман Победович, — мягко произнесла Марина, впервые вступая в разговор, — возможно, ваша миссия в чём-то другом? Не обязательно проповедовать. Можно просто… жить по вере. Быть живым примером остальным.

— Примером, — эхом повторил Губов, и в его глазах промелькнуло что-то задумчивое.

— Именно, — поддержала я сестру. — Быть достойным человеком. Помогать другим. Это тоже служение, и следование заветам Синода и Всевысшего, разве нет?

Губов поднял на меня благодарный взгляд, и я с удивлением отметил про себя, что он действительно очень сильно изменился за эти несколько дней. От прежнего столичного щеголя, самоуверенного и напыщенного, почти ничего не осталось. Но тот человек, который был спрятан сейчас под простой вязаной кофтой и потрепанными домоткаными штанами, казался гораздо более настоящим, живым. Осталось только выбить из его головы новую блажь.

— Возможно… возможно, вы правы, — медленно согласился со мной Губов. — Кажется, я немного поторопился. И не учел всех нюансов…

— Это точно, — с видимым облегчением подтвердил Морозов

— Но я всё равно хочу встретиться с отцом Феоктистом, — упрямо добавил Губов. — Просто чтобы посоветоваться с ним.

Я переглянулся с воеводой. Тот едва заметно пожал плечами. Мол пусть говорит, если хочет.

— Хорошо, — признался я. — Я организую вам встречу. Но пообещайте: никаких походов к лешим с проповедями, хорошо?

— Обещаю, — сказал Губов, и впервые за этот разговор я увидел на его лице что-то похожее на здравомыслие. — По крайней мере, пока не посоветуюсь с духовным наставником.

— Вот и отлично, — выдохнул Морозов.

В дверях появился Никифор с подносом, на котором дымились свежие пироги.

— Что-то вы все такие бледные, — озабоченно заметил он, заметив повисшую в комнате напряженность. — Случилось чего?

— Всё хорошо, — поспешно заверил я. — Просто… обсуждали планы на будущее.

— Планы — это хорошо, — одобряюще произнес Никифор, собирая со стола посуду. — Главное, чтобы они были разумными. И шли исключительно во благо и на пользу.

Мы переглянулись, пытаясь скрыть улыбки. Домовой же посмотрел на Губова с явной симпатией:

— Вот вы, голубчик, выглядите уже куда лучше лучше. Цвет лица вернулся. Съешьте пирожок с капустой, он еще горячий.

— Благодарю, — тихо ответил Губов, и я заметил, как дрогнули уголки его губ в робкой улыбке.

— Так не за что, — бодро ответил домовой. — Мне только в радость заботиться о тех, кто в доме. И о гостях тоже. А теперь давайте есть, пока пироги не остыли.

Мы кивнули, соглашаясь и принялись за еду.

Трапеза проходила в относительной тишине. Время от времени, когда кто-то начинал невинный разговор о погоде или о последних новостях, то старательно избегал щекотливых тем вроде религиозного просвещения и разницы в мировоззрении.

Губов ел молча, задумчиво, и я видел, как он периодически украдкой разглядывает всех нас, словно сомневаясь, хотим ли мы ему добра, или просто отговариваем от священной миссии. Впрочем, Роман Победович быстро успокоился, видимо, решив вернуться к этому разговору после беседы с Феоктистом.

Когда с пирогами было покончено и Никифор собрал пустую посуду, а на столе появился заварочный чайник, Губов попрощался и покинул столовую. Мы же разлили отвар по чашкам:

— Владимир Васильевич, присмотрите за ним, — попросил я. — Кажется, теперь ему нельзя ездить одному и в город.

Воевода кивнул:

— Сделаем. Феоктист наверняка вправит ему мозги.

— Очень на это надеюсь, — согласился я и сделал глоток отвара.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь это скажу, — устало пробормотал воевода, — но проблема с проходами между мирами кажется мне сейчас куда менее пугающей, чем Губов, который несет свет в массы.

— Согласен, — выдохнул я, устраиваясь за своим столом. — Хотя обе проблемы могут привести к катастрофе. Просто разного масштаба.

— Кто ж знал, что рассудок этого столичного помутится, — вздохнула Марина.

— Не помутился, — возразил Морозов, задумчиво покручивая чашку в руках. — Скорее наоборот, прояснился. Просто не в ту сторону, в которую нам бы хотелось.

— Что вы имеете в виду? — с интересом глядя на воеводу, уточнила Вера Романовна.

— Губов всю жизнь прожил в мире, где всё просто и понятно, — объяснил Морозов, откидываясь на спинку стула. — Столица, карьера, связь, деньги. Всё построено на расчёте. И тут он столкнулся с чем-то абсолютно иррациональным. С развитием, которое не укладывается в его представление о мире.

— И его разум пытался это как-то объяснить, — я понял. — Втиснуть в привычную систему координат.

— Именно, — заметил Морозов. — А система, которая у него есть для объяснений непознаваемого. Это религия. Вера во Всевышнего. Поэтому он и решил, что встреча у Калинова моста была божественным испытанием.

Марина задумчиво посмотрела в окно:

— Получается, он просто пытается пройти с пережитым ужасом? Найти ему хоть какое-то объяснение?

— Во многом да, — объяснил воевода. — Человеческий разум устроен так, что он не терпит пустоты. Если нет разумных объяснений, мозг пытается найти их. ну, или создать.

— Но это же опасно, — заметила Вера. — Если он действительно поверил, что его миссия — нести веру старшему народу, он может натворить глупостей.

— Вряд ли он сможет натворить больше, чем уже наделал, — мрачно ответил я. — Но все-таки нужно, чтобы отец Феоктист говорил с ним. Священник сможет сместить его религиозный пыл в более… безопасное и полезное русло.

— А если не сможет? — тихо спросила Марина.

Повисла неловкая пауза. Никто не хотел озвучивать вслух, что делать, если Губов всё-таки попытается осуществить свою безумную миссию.

— Тогда придётся его запереть, — наконец произнёс Морозов. — Для его же безопасности. Пока не придёт в себя окончательно. Лучше запертый, чем мёртвый, Или превращённый во что-то нечеловеческое.

Я вспомнил рассказ Губова о Калиновом мосту, о фигурах в тумане, о том ужасе, который он пережил. И понял, что Морозов прав. Если Губов попытается вернуться в лес с проповедями, его судьба будет незавидной.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — произнес я. — Феоктист очень хитрый, но при этом достаточно мудрый человек. Он найдет нужные слова.

Марина встревоженно взглянула на меня:

— А если не найдет. Может быть, мы сможем объяснить ему, что…

— Что его не съедят, если он будет вести себя тихо? — Морозов усмехнулся и покачал головой. — Сомневаюсь, что это отрезвит человека, который только что нашел свою высшую цель.

— Пусть встретится с Феоктистом, — решил я. — Посмотрим, что ему скажет жрец. А дальше будем действовать по обстоятельствам. Но до поездки пусть дружинники не спускают с него глаз, Владимир Васильевич. Губов не должен уходить за пределы особняка.

— Я тоже присмотрю за ним, — охотно предложила Марина.

— Хорошая мысль, — согласился я, понимая, что в компании сестры у новообращенного миссионера останется меньше времени на глупые мысли.

Марина вдруг тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью:

— Извините, — она прикрыла рот рукой. — Просто подумала… в Северск приехал молодой, амбициозный карьерист. Думал, что станет директором заповедника, сделает себе имя. Вместо этого столкнулся с тем, что вне его понимания, и теперь хочет обратить весь старший народ к вере. Жизнь любит преподносить сюрпризы.

Я не смог сдержать усмешки. Марина была права — судьба иногда становилась злой насмешницей.

— Что ж, — произнёс Морозов, поднимаясь с кресла, — будем надеяться, что Феоктист сможет направить этот религиозный пыл в мирное русло. Он человек бывалый и знает о старшем народе достаточно, чтобы понимать — их нельзя обратить в веру. А нам придется стеречь Губова как особо опасного охранителя. Ради его же блага.

— А где Гаврила? — нахмурился я, только сейчас сообразив, что второго столичного гостя за столом так и не появилось.

Машинально оглядел комнату, будто он мог вдруг объявиться из-за буфета или выйти из коридора. Но за столом сидели все те же лица, а место, где обычно устраивался Дроздов, оставалось пустым.

— Он помогает дружинникам с растопкой бани, — весело сообщил Морозов.

Воевода сказал это с таким довольством, словно лично придумал для нашего натуралиста это занятие и теперь наблюдал за результатами своего педагогического эксперимента.

— Не слишком ли много дров у нас гости нарубили? — хмыкнул я.

В последние дни складывалось впечатление, что каждый вновь прибывший из столицы проходит здесь одно и то же испытание: сначала лес, потом топор, а там уж как повезёт.

— Гавриле надо показать, что он не лыком шит, — с готовностью пояснил воевода. — Что умеет не только быть умником, но и работать руками.

Он сказал это серьезно, словно речь шла о важной государственной службе. И я невольно представил Дроздова среди поленниц — взъерошенного, с рукавами, закатанными до локтей, и с выражением лица человека, который ещё недавно обсуждал научные трактаты, а теперь учится правильно колоть дрова.

Северск, как всегда, быстро расставлял всё по местам. Здесь столичные привычки слетали с людей так же легко, как пыль с дорожного плаща.

— Это он так Ладе хочет понравиться, — заключила Вера Романовна.

Я невольно поднял на неё взгляд. То, что она оказалась в курсе сердечных дел Дроздова, удивило меня куда сильнее, чем вся эта история с дровами и баней. Но уже через мгновение я вспомнил, что Соколова обладает редким даром замечать то, мимо чего я сам прошёл бы, даже не обернувшись.

Она, между тем, спокойно отпила из чашки, словно сказала самую очевидную вещь на свете.

— Главное, чтобы не разочаровал девушку, — покачал головой Никифор, неторопливо разливая по чашкам ароматный травяной отвар.

Пар поднимался тонкими струйками, наполняя столовую терпким запахом мяты и каких-то лесных трав, которые лесовики умели собирать в таких местах, о которых лучше было лишний раз не спрашивать.

— Вы беспокоитесь о Ладе? — умилилась Марина, с интересом наблюдая за стариком.

— Скорее о Гавриле, — невозмутимо предположил Морозов.

Он произнёс это так спокойно, что Марина на мгновение растерялась, а затем тихо рассмеялась.

Никифор покачал головой, словно подобные разговоры были для него делом привычным. Впрочем, по лёгкому прищуру в его глазах было ясно: он тоже не сомневается, что у нашего столичного натуралиста впереди ещё немало испытаний и далеко не все из них будут связаны с дровами.

— Что мне до Гаврилы? Он в любой момент может сбежать в свою столицу, — продолжил старик. — А вот Ладушка тут останется.

Никифор поставил на стол последнюю чашку и на мгновение замолчал, глядя в окно, будто пытался разглядеть там что-то, скрытое от остальных.

— Может, её людская часть души и вынесет такое испытание, — продолжил он уже тише. — Но вторая половина будет бесконечно страдать. И это может изменить девицу… сделать её тёмной.

От этих слов воздух в комнате будто потяжелел. Марина перестала вертеть ложку в чашке, Вера Романовна чуть нахмурилась, а я поймал себя на том, что невольно прислушиваюсь к каждому звуку за окнами.

— Тогда нам всем может стать худо, — кивнул воевода.

Он сказал это без тени шутки, потому как речь шла о вполне реальной опасности. Но почти сразу добавил, уже мягче:

— Однако я верю в этого мальца. Он настроен серьёзно. К тому же я видел, как он смотрел на нашу воительницу.

— Как? — почему-то шёпотом спросила Марина.

Морозов задумался на секунду, словно подбирая точное сравнение, и его обычно суровое лицо неожиданно потеплело.

— Как смотрят на весеннее солнышко после долгой зимы, — сказал он.

И на мгновение в столовой стало тихо и светло, будто кто-то действительно приоткрыл окно в тёплый мартовский день.

Марина тихо вздохнула и отвернулась к окну. За стеклом уже сгущались сумерки, и тёмные силуэты деревьев казались плотнее обычного, будто лес подошёл ближе к дому и теперь внимательно слушал наш разговор.

Мы с Верой Романовной на мгновение переглянулись. В её взгляде мелькнула короткая, понимающая улыбка. Та самая, которой люди обмениваются, когда понимают друг друга без слов. Я, однако, первым отвёл глаза, сделав вид, что занят чашкой с отваром.

Именно в этот момент с подоконника тихо шмыгнул Мурзик.

Питомец ловко, почти бесшумно перепрыгнул на плечо секретаря, будто проделывал этот трюк каждый день. Устроившись поудобнее, он доверительно прижался пушистой мордой к её щеке и застрекотал что-то на своём странном, беличьем языке. Он делал это быстро, тихо и очень деловито, словно докладывал последние новости.

Вера Романовна лишь слегка наклонила голову, позволяя ему устроиться удобнее.

Мурзик же, закончив своё таинственное сообщение, медленно повернул голову в мою сторону. Его янтарные глаза прищурились с тем выражением, которое он обычно приберегал только для меня.

Он внимательно посмотрел на меня, словно делал какие-то выводы, а затем презрительно фыркнул.

И отчего-то на душе стало легче от мысли, что некоторые вещи не меняются и оставляют ощущение стабильности.