Несмотря на все переживания, аппетит меня не подвёл. Стоило лишь увидеть накрытый стол, тёплый свет лампы, аккуратно расставленные приборы, почувствовать аромат свежего хлеба и травяного чая, как напряжение внутри понемногу отпустило. Я действительно с воодушевлением оценил на вид каждое блюдо, надеясь отведать все предложенное.

Вера Романовна на время обеда даже отложила в сторону свой неизменный блокнот. Тот самый, который всегда лежал под рукой что было огромной редкостью. Сегодня она позволила себе роскошь просто сидеть, не делая пометок на будущее.

Марина активно расспрашивала воеводу, наклонившись к нему так, будто от его ответа зависело всё благополучие Северска.

— Как прошла прогулка? — уточняла она с беспокойством. — Не было ли опасности?

Морозов откинулся на спинку стула, взял чашку с отваром, сделал глоток и резонно заметил:

— Во владениях Дубова нам нечего опасаться.

— Значит, в лесу, где хозяйничает этот… Иволгин… — Марина нахмурилась, будто пробовала имя на вкус, — там опасно?

Она старалась говорить спокойно, но я знал её слишком давно, чтобы не увидеть тревогу: тонкие пальцы нервно крутили край салфетки, а взгляд временами скользил к окну, где за стеклом чуть поодаль покачивались кроны деревьев.

— Нет, — уверенно заявил я, чтобы не пугать сестру лишний раз. — Иволгин конечно не самый добрый представитель старшего народа, но он не станет портить отношения с человеческой властью.

Марина выдохнула медленнее, чем обычно, и плечи её чуть расслабились. Она сделала вид, что сосредоточилась на тарелке, но я заметил, как боковым зрением продолжает следить за моим лицом, проверяя, искренен ли я в своём спокойствии.

— Ну конечно, — криво усмехнулся Владимир Васильевич, как будто собирался вставить очередную ехидную ремарку. Но я бросил на него короткий, выразительный взгляд, и он тут же сменил тон, добавив куда бодрее:

— Конечно. Молодой леший далеко не дурак. Но всё же не стоит проверять, насколько хватит его доброты. И если вы надумаете прогуляться по лесу, выбирайте тропинки по правую сторону.

В его голосе послышалось то самое «лучше не рисковать», которое он обычно прятал под сухими замечаниями.

— Незачем сейчас ходить в лес, — возразил я, невольно вспомнив жутковатый вой, который все мы слышали после неосторожного высказывания Губова. Тот звук всё ещё отдавался в памяти ледяной дрожью.

Марина, делая вид, что просто поправляет салфетку на коленях, спросила почти беззаботно:

— Думаешь, мне могут навредить?

В её голосе звучала лёгкость, но я сразу понял, что вопрос задан не из праздного любопытства.

И в это мгновение мне захотелось сказать сразу всё и о старшем народе, и о тех, кто бродит по дремучему лесу, и о том, что я никогда не позволю ей оказаться там одной. Но я лишь выдохнул, подбирая слова ровно и осторожно, чтобы не нагнать лишнего страха, но и не обмануть её доверия.

— Не ходи никуда одна, — попросил я, смягчив голос, стараясь, чтобы в нём слышалась не тревога, а забота. — Мне так будет спокойнее.

Марина чуть улыбнулась уголком губ.

— Буду брать с собой Аргумента, — пообещала она.

— Он не так надёжен, как ты думаешь, — усмехнулся я, вспомнив, с какой преданностью пес ластился к лешему, будто встретил старого друга. — За сахарную косточку он может тебя легко бросить.

— Не наговаривайте на хорошую собаку, — тут же раздалось с порога столовой.

Мы все обернулись. В дверном проеме стоял домовой, на лице которого буквально пылало возмущение, до того были красными его щеки. Скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, будто я покусился на честь всей собачьей породы.

— Аргумент не глупый, — провозгласил он с достоинством. — И то, что от него за версту несёт лешим — так это только в плюс.

— Это ещё почему хорошо, что от него несет лешим? — оживилась Марина, сразу вытянувшись вперёд, будто ждала новую историю от местного бывалого.

— Лешие не особенно жалуют собак, — важно заявил Никифор, поправляя жилетку, будто собирался вещать целой аудитории. — И то, что наш громила смог растопить сердце Митрича — хороший знак. Значит, и лесовики будут к нему добры. И гулять с ним…

Я выразительно посмотрел на домового, ясно давая понять: не стоит сейчас расписывать перед Мариной весь набор потенциальных «прелестей» лесных прогулок. Но Никифор, как водится, и бровью не повёл, продолжил с прежней беспечной уверенностью:

— … и выведет, если заплутаете. А в наших лесах заплутать — проще простого. Можно тропинку и не покидать, а через сотню шагов оказаться на той же полянке, откуда вышли.

Марина даже округлила глаза от неподдельного любопытства. Домовой же между тем говорил дальше, явно входя во вкус:

— Заплутать в трёх соснах здесь дело нехитрое. Тут самое главное — не паниковать. И не кричать, как поступают многие приезжие глупцы.

Он покачал головой, вспоминая, видимо, кого-то очень конкретного.

Марина усмехнулась, но придвинула тарелку чуть ближе. Я же подумал о том, что Никифор, как никто, умеет рассказать правду так, чтобы она звучала почти уютно.

— Почему не надо кричать? — настороженно уточнила Марина.

— Чтобы медведя не привлечь, — просто пояснил воевода, при этом бросив на меня быстрый взгляд: мол, сам понимаешь, иногда полезно немного припугнуть.

— Медведя? — сестра заметно побледнела и вопросительно уставилась на меня, будто надеялась услышать опровержение.

— Его самого, — подтвердил Никифор, кажется, отлично понимая, какую историю сейчас стоит рассказывать. — Медведи обычно ужасно любопытные. Потому на человечий голос могут выйти из чащи.

— И тут есть медведи? — напряжённо спросила Марина, уже не притворяясь невозмутимой.

— Это Северск, — вступила в беседу Соколова, отложив вилку. — Тут не каждый медведь — просто зверь. Он вполне может оказаться перевёртышем.

Марина недоверчиво нахмурилась:

— Я читала только про волков.

— Быть может, всё дело в том, — предположила Вера Романовна, задумчиво подперев щёку, — что те, кто встречался с медведем… не пишут дневников.

Повисла короткая пауза, когда слова слишком легко превращаются в образы. Марина вновь покосилась на меня, словно пыталась определить: пугают её всерьёз или играют на нервах.

Я лишь развёл руками, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал на самом деле.

Она ничего не сказала, но я видел, что мысли у неё сейчас бродят где-то на границе сада и тёмной кромки леса.

Мне же оставалось надеяться, что ей не придёт в голову удостовериться лично, кто там обитает — медведи, перевёртыши или что похуже. Потому что больше всякой зверины я опасался совсем иной «живности».

Стоило вспомнить о визите Платонова и холод, будто тонкая игла, пробежал по позвоночнику.

Туман перед ним двигался не как порождение природы, а как нечто, давно забывшее, что такое человеческие правила.

Если уж кого и стоило опасаться во время прогулок по Северску, то вовсе не медведей.

— В этом месте всё может оказаться не тем, чем кажется на первый взгляд, — послышался глухой голос.

Мы почти одновременно повернули головы к дверному проёму. На пороге стоял Губов.

Он выглядел так, будто за одну ночь прожил несколько не самых приятных лет. Лицо его осунулось, под глазами легли тени, а волосы, обычно тщательно уложенные, теперь торчали в разные стороны, словно он не раз проводил по ним руками, пытаясь прогнать тяжёлые мысли.

От прежнего столичного щеголя, который ещё недавно появлялся в безупречном костюме и сияющих туфлях, почти ничего не осталось.

Дорогой светлый пиджак, в котором он впервые переступил порог дома, исчез. На его месте была грубая, немного великоватая вязаная кофта из толстой серой шерсти. Эту вещь вряд ли можно было встретить в модных лавках столицы. Скорее её связали чьи-то терпеливые руки долгими зимними вечерами. Рукава чуть сползали к ладоням, ворот сидел не совсем ровно, но кофта выглядела удивительно тёплой и по-домашнему уютной.

Под ней виднелась простая льняная рубаха, а вместо строгих брюк — плотные тёмные штаны из грубой ткани, какие носят здесь почти все. Даже обувь изменилась: лакированные туфли уступили место тяжёлым, немного потертым ботинкам.

В этой одежде Губов казался совсем другим человеком. Не гостем из столицы, который случайно оказался в провинциальном княжестве, а тем, кого этот дом уже начал понемногу принимать в свою жизнь.

Он замер на пороге, опираясь плечом о косяк, и выглядел так, будто ещё не решил, стоит ли ему окончательно войти в эту новую, странную для него реальность Северска.

— Голубчик, ну чего вы встали? — заботливо заворковал Никифор, и от этого неожиданного тона я удивился едва ли не больше, чем если бы в гостиную сейчас заглянул медведь. — Вам надо поспать…

— Хватит уже дремы, — возразил мужчина и машинально провёл ладонями по вязаной кофте, деловито проверяя, все ли пуговицы застёгнуты. — Я достаточно провёл времени наедине с собой. Мне кажется, чем раньше я вернусь к своей жизни, тем будет лучше.

Он замялся, словно не хотел договаривать до конца, но всё же продолжил, чуть тише:

— К тому же… меня привлёк аромат хлеба. Вы готовите лучше повара в папенькином доме. А он у него из Прованса, знаете ли. Это чего-то да значит.

— И чего значит? — насторожился домовой, прищурившись, будто проверял, не скрывается ли за похвалой тонкая столичная насмешка.

— Что вы лучший повар из всех, кого я знаю, — скромно сообщил Роман Победович.

Никифор расплылся в такой широкой улыбке, что на его морщинистом лице стало тесно от добродушия. Казалось, ещё мгновение и он действительно покраснеет от удовольствия.

— Бросьте, — отмахнулся он, хотя видно было, что слова пришлись ему по душе. Никифор поспешно отодвинул стул для гостя, как это делают в самых приличных домах. — Занимайте место за столом. Сейчас принесу вам приборы.

— Благодарю, — кивнул Губов и аккуратно сел на предложенное место.

Он устроился осторожно, будто всё ещё не до конца верил, что ему позволено просто сидеть за этим столом в тёплом доме, среди людей, которые смотрят на него не как на странного гостя из столицы, а как на человека, которому здесь действительно рады.

— Как вы себя чувствуете? — деликатно осведомился я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без лишнего сочувствия.

— Странно, — ответил Губов и пожал плечами, словно сам не до конца понимал, как описать своё состояние. — Знаете, я сегодня понял, что мне душно в своей одежде. Никифор предложил мне кое-что из кладовой…

Он чуть неловко провёл ладонью по рукаву вязаной кофты, будто проверял, не слишком ли она чужая для него.

— Вам очень идёт, — уверила его Марина с такой искренностью, что даже воевода на мгновение перестал жевать.

— Бросьте, я знаю, что выгляжу простаком, — Роман Победович впервые за последние дни позволил себе нечто похожее на улыбку. Она вышла неуверенной, как будто он только учился снова пользоваться этим выражением лица. — Но в простоте есть что-то настоящее.

Он произнёс это слово чуть медленнее, будто сам удивлялся тому, как легко оно ложится на язык.

— Вот так глядишь — и наш директор заповедника окажется в лекарне… — буркнул Морозов.

Но закончить мысль ему не дали. Он встретился взглядом с Верой Романовной и сразу умолк, словно школьник, пойманный на неуместной шутке.

— Если вы думаете, что я стал скудоумным, — с достоинством произнёс гость, выпрямляясь на стуле, — то смею вас уверить: умом я не тронулся.

Он приосанился, будто снова на мгновение вспомнил, кем привык быть.

— Я знаю, кто я есть. Вот только… — он запнулся и заметно напрягся, — теперь я понял, что в этом мире есть ещё много всякого, что не особо понятно простому человеку.

Последние слова он произнёс тихо. Не с испугом, а скорее с осторожным уважением к тому, что раньше казалось невозможным.

— Я не хотел вас оскорбить, — примирительно произнёс воевода, слегка наклонив голову. — Прошу прощения, если мои слова…

— Мне не на что обижаться, — неожиданно твёрдо сказал Роман Победович.

Он расправил плечи, словно собирался выступать перед целым залом. В глазах его появилась странная решимость.

— Вы можете считать меня кем угодно, — продолжил он ровно. — Но я буду собой.

— И что это значит? — Соколова прищурилась

— Я начну новую жизнь, — убеждённо заявил Губов. — Я стану тем, кем должен быть.

Он сделал короткую паузу, будто собираясь с духом для последнего шага.

— Я обращусь к Всевышнему и стану его верным слугой.

В комнате на мгновение повисла тишина. Такая, в которой каждый успел представить последствия этого заявления.

— Докатились… — тихо выдохнул Морозов и потер лоб, будто внезапно почувствовал приближение головной боли. — Надо спрятать вилы.

— А у нас есть факелы? — машинально уточнил я, надеясь, что до фанатичной охоты на нечисть наш новообращённый энтузиаст всё же не дойдёт.

Воевода покосился на меня с тем выражением лица, которое обычно означает: «Не подсказывайте ему новых идей».

— Я уверен, что местный Синод знает о старшем народе, — продолжил Губов, будто его уже невозможно было остановить, пока мысль не будет высказана до конца. — Мне надо встретиться с его главой. Узнать, как представители Всевышнего относятся к чудесам. Как с ними содействуют.

Он говорил серьёзно, почти торжественно, как человек, который наконец нашёл для себя направление и теперь шагал к нему без оглядки.

— Для этого не обязательно встречаться с Феоктистом… — мягко попытался возразить я.

Но Губов лишь покачал головой.

— Это всенепременно надо сделать, — твёрдо заявил он. — Мне это нужно.

Он произнёс эти слова так, словно уже стоял на пороге храма и собирался постучать в двери.

— И зачем же? — тихо спросила Марина.

Она смотрела на него внимательно, почти испытующе.

Роман на мгновение замялся. Затем выпрямился ещё сильнее и, чуть приподняв подбородок, объявил:

— Чтобы выяснить, как мне обойти данную мной в момент слабости клятву.

Он сказал это так серьёзно, будто речь шла о тяжёлой духовной дилемме, а не о юридической ловкости, к которой столичные люди прибегают чаще, чем к молитве.

В комнате снова повисла тишина. И на этот раз она была уже не настороженной, а скорее растерянной.

— Зачем? — Морозов буквально подавился словом и откашлялся так, будто случайно вдохнул слишком горячий воздух.

— Чтобы остаться в Северске, это ведь очевидно, — спокойно пояснил Губов. — Если я буду пребывать под властью сказанных мной слов, то не смогу жить здесь.

Он говорил об этом с такой серьёзностью, будто обсуждал неудачный контракт.

— А вы непременно хотите остаться здесь? — словно между прочим поинтересовался воевода, лениво откинувшись на спинку стула.

— Конечно, — Роман Победович закусил губу и вдруг показался гораздо моложе своих лет. В этом жесте было что-то упрямое, почти мальчишеское. — Я не имею права сбежать. Потому что не прощу себе этой слабости. Вы можете считать меня слишком принципиальным…

— Никто вас таковым не считает, — успокоил его Морозов с кривой усмешкой.

Но Губов сарказма не заметил, или сделал вид, что не заметил.

— … но я не просто так здесь оказался, — продолжил он с прежней убеждённостью. — У меня есть свой путь. Я увидел его в тот день, когда встретил ежа…

— Обокрал, — напомнил воевода, и в его голосе уже слышалось явное удовольствие от происходящего. — Вы стащили у него гриб.

— … тогда я не понял всего глубинного смысла, — невозмутимо продолжил гость, не позволяя сбить себя с мысли. — Но сейчас я вижу всё отчётливо.

Он шумно втянул в легкие воздух, словно собирался выступать перед паствой.

— Я стану проповедовать старшему народу веру во Всевышнего.

Эти слова прозвучали так серьёзно, что на мгновение в столовой стало тихо.

— Надо попросить Никифора не подавать больше успокаивающего отвара. Что-то с ним явно нечисто, — пробормотал я и почти машинально осенил себя охранным знаком.