Я подвёл Марину к двери дома, и мы остановились на пороге, где тёплый свет изнутри мягко смешивался с полутьмой террасы. Здесь, под деревянной балкой, тишина казалась особенно густой.

— Прости, что не был рядом, когда это случилось, — негромко произнёс я. — Мне стоило предусмотреть, что отец…

— Никто не мог предположить, что он зайдёт так далеко, — Марина вытерла щёку краем пледа. — К тому же, более чем уверена: будь ты рядом, он поступил бы так же.

Я покачал головой в знак несогласия, потому что в её словах звучала неприятная, тяжёлая правда. Отец всегда следовал собственным планам. Чужие чувства его мало интересовали, если они не вписывались в расчёт.

— Ко всему прочему, — девушка виновато улыбнулась, как будто стеснялась собственной слабости, — будь ты рядом, то к кому бы я могла сбежать?

В этой улыбке было что-то ироничное и одновременно беззащитное.

— Мне надо было рассказать тебе обо всём сразу, — добавила она тише. — Но я не знала, с чего начать. Я напрасно боялась, что ты меня не поймешь.

То, что она, наконец, произнесла это вслух, показалось мне куда более важным, чем любые подробности её разговора с отцом.

— Всё в порядке, — сказал я тихо и погладил её по голове, так как делал в детстве, когда сестра пыталась спрятать слёзы от меня. — Обещаю, с тобой ничего не случится. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Марина подняла на меня настороженный взгляд, будто боялась услышать то, что не готова была принять.

— А разве ты в Северске не временно? — нахмурилась она.

От этих слов мое сердце на мгновение споткнулось в груди. Воздух стал слишком плотным, словно ночь вдруг придвинулась ближе. Но я усилием придал лицу лёгкость, ту самую, которой раньше маскировал сомнения.

— Мудрые люди говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное, — произнёс я с мягкой улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— То есть… — она чуть подалась ко мне, глаза расширились, будто в них одновременно вспыхнули и надежда, и страх. — Я смогу здесь жить?

— Если пожелаешь, — согласился я.

Она стояла на пороге, в свете лампы. Растрёпанная, заплаканная, но по-настоящему живая. Как будто впереди у неё появлялся свой путь, не навязанный отцовскими решениями. И я понял, что Северск примет её. Так же, как принял меня.

Марина вдруг порывисто подалась ко мне, так внезапно, что я не успел удивиться, и поцеловала в щёку. Лёгкое, почти детское прикосновение, но в нём было столько благодарности и облегчения, что я на мгновение не нашёлся с ответом.

Марина тут же распахнула дверь и вбежала в гостиную, словно боялась, что если задержится ещё хоть секунду, то расплачется снова. Дверь хлопнула, и её шаги быстро затерялись в глубине дома.

Я остался на террасе один.

Ветер пробежал по настилу, тронул перила, прошелестел листвой на ветвях деревьев. В этой тишине внезапно стало ясно, как гулко отзывается внутри чувство вины. Я смотрел на закрытую дверь и недоумевал, как мог так долго не понимать, что сестра оказалась в беде. Что она приходила ко мне с улыбками, с обычными разговорами, а за всем этим что-то сжималось, трещало, но я не видел.

Надо было сразу поговорить с ней. Сразу спросить. И услышать. Но я был слишком занят делами. Чересчур поглощён Северском, его интригами, решениями, тем бесконечным кругом задач, которые я сам же взвалил на себя. И в этой суете не замечал кого-то родного рядом, кто тихо ждал, пока я замечу, что она тонет. Марина пришла ко мне, потому что ей больше некуда было идти. И я должен был понять это раньше.

Ночь сгущалась над садом ровным, глубоким оттенком синего. И я стоял, слушая, как дом внутри дышит теплом.

— Николай Арсентьевич, всё в порядке? — раздался знакомый, чуть шипящий голос Лады.

Я обернулся. Дружинница стояла у нижней ступени крыльца, напряжённая, будто её сюда вытолкнуло беспокойство, а не обычный обход. Она озиралась по сторонам внимательнее, чем требовал протокол, и глаза её в полумраке казались почти серебристыми.

— Не совсем, — вынужден был признать я. — Сюда приходил Платонов.

Лада насторожилась так, что даже тень её будто вытянулась:

— Тот самый? — уточнила она. — Как он смог…

— С туманом, — нехотя пояснил я.

Она резко втянула воздух, словно слово это само по себе было чем-то недобрым. Лада поднялась на ступень выше, блеснула глазами и снова обвела двор быстрым, отточенным взглядом.

— Странно, что никого из охраны не оказалось рядом, — продолжил я. — Он проник на территорию никем не замеченный.

Лада сжала челюсти. Даже в тусклом свете было видно, как на скуле дрогнула мышца.

— Значит… он пришел, когда ему было нужно. И ушёл так же, — произнесла девушка тихо, с той тревогой, которую старалась не показывать. — Мы усилим дозоры. И я сама встану на ночное дежурство.

Она подняла взгляд на меня, и в нём читалось больше, чем служебная обязанность: злость на себя за промах, опасения перед тем, кто умеет приходить из тумана, и отчётливая решимость не допустить этого снова.

— Даже я ничего не заметила, — призналась Лада, смутившись сильнее, чем позволяла себе обычно. — Он сумел пройти по вашему приглашению. Надо бы его отозвать.

— Я уже это сделал, — ответил я и снова всмотрелся в темноту леса, где туман медленно стягивался между деревьями. Затем добавил: — Тебе стоит знать, что Гаврила в курсе о старшем народе.

— Неужели сам обо всём догадался? — фыркнула она, стараясь говорить безразлично, но я уловил, как взгляд её стал острым.

— Частично догадался сам, — сказал я. — Он неглупый.

— При всём моём уважении, я бы поспорила, — проворчала дружинница. — Дроздов только по случайности ещё жив. Но теперь-то наверняка уедет обратно в столицу. Подальше от наших чудес.

Она стояла на ступени чуть выше, чем обычно, словно инстинктивно выбирала позицию, откуда можно было и меня видеть, и весь двор. Лада хмурила брови, но в этом недовольном выражении читалось не раздражение, а тревога, в которой ей не хотелось признаваться.

— Такие открытия редко удерживают человека в Северске, — добавила дружинница тише. — Не каждый готов жить рядом с тем, что не укладывается в столичные сказки.

Её слова на мгновение растворились в ночном воздухе, будто сам лес слушал и соглашался.

— Он хочет остаться здесь, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя уголки губ почему-то всё равно дрогнули. Лада облегчённо выдохнула так тихо, будто сама удивилась, что сдерживала дыхание.

— И зачем ему это? — спросила она уже без прежней колкости, но с осторожным любопытством.

— Думаю, он сам обо всём расскажет, — ответил я.

— Это не моё дело, — дружинница пожала плечами, будто старалась возвратить себе привычную невозмутимость. Но затем прикусила губу и отвернулась — так, что я видел только линию её скулы и тень под ресницами. — Думаете… он не испугается меня настоящей? — прозвучало у неё почти шёпотом.

— Он даже лешего не испугался, — напомнил я мягко.

Лада тихо хмыкнула:

— Бедняга не понимал, кто перед ним.

Но насмешка продержалась недолго. Лицо её помрачнело, взгляд стал серьёзным, почти тревожным.

— Повезло, что Иволгин благосклонно отнёсся к его глупости, — сказала она уже низким, ровным голосом. — Иначе нам пришлось бы несладко.

В её словах не было преувеличения. Только честная оценка того, что скрывалось в тени леса. И всё же, впервые за долгое время, в её голосе звучала тихая, едва уловимая надежда. Ей нужно было верить в человека, который захочет остаться рядом с чудесами, а не бежать от них.

Я кивнул, соглашаясь с её словами без лишних уточнений. Лада, однако, не торопилась уходить. Будто что-то ещё не давало ей просто развернуться и уйти на обход. Она нервно переступила с ноги на ногу, провела ладонью по ремню у пояса и, наконец, решилась:

— Думаете, Дроздов захочет жить в Северске?

— Может, даже в лесу, — предположил я, вспоминая предложение лешего.

— Нельзя ему в лес, — всполошилась она так искренне, что невольно стало тепло от её заботы. — С него станется к болотам направиться и сгинуть в трясине. Или гнездо перевёртышей разворошить. Или того хуже…

Она запнулась, будто не решаясь договаривать вслух то, что нарисовало её воображение. Выражение лица её было таким, будто она успела представить десяток катастроф, которые способен сотворить один непуганый натуралист.

— Считаешь, ему нужно быть под приглядом? — уточнил я.

— Не помешало бы, — смущённо признала Лада и тут же встрепенулась, будто вспомнила, что стоит перед князем, а не подругой на кухне. — Совсем я с вами заболталась. Мне надо обход сделать. И воеводе пояснить, как мы вообще могли пропустить постороннего на территорию.

— Нечего пояснять, — отмахнулся я, вспомнив, как Платонов шагал через туман, будто тот был его собственным питомцем. — Гость был приглашён лично мной. Это целиком моя ответственность.

— Морозов будет считать иначе, — усмехнулась она, на этот раз почти по-доброму. — Но вы не печальтесь, он никогда нас не наказывает. Только проведёт инструктаж и назначит внеплановую тренировку.

— Я всё же попрошу Владимира Васильевича быть снисходительнее, — предложил я.

Лада благодарно кивнула, словно это маленькое обещание сняло с её плеч половину тревоги, и направилась прочь по дорожке. Её шаги растворялись в темноте сада, и казалось, что вместе с ними уходит беспокойство, оставляя после себя ровное, ночное спокойствие Северска.

— И почему я должен проявить это странное чувство? — послышалось у меня за спиной.

Я вздрогнул. Этим вечером меня действительно слишком часто заставали врасплох, словно все решили соревноваться, кто тише подкрадется. Надо бы, в самом деле, чаще вертеть головой, а не думать, что терраса это надёжный оплот безопасности.

Воевода вышел из дома бесшумно, так, что дверь даже не скрипнула. Свет из прихожей на мгновение очертил его фигуру, а затем снова скользнул по стенам, оставив нас в ровном полумраке.

Я коротко пересказал ему визит Платонова, не упуская деталей. Упомянул о том, как тот управлял туманом, словно дёргал за ниточки дрессированного зверя.

Морозов слушал молча, хмурясь всё сильнее. Потом провёл пятернёй по волосам. Он позволял этот жест себе только тогда, когда действительно тревожился.

— Надо будет с ним разобраться, — глухо произнёс он. — И с дружиной, которая пропустила опасного нечеловека на территорию.

— Будьте с ними полегче, — поспешно попросил я. — Сдаётся мне, что Платонов не так прост. И оказался здесь вовсе не случайно.

Воевода медленно повернул ко мне голову, прищурился, и я почувствовал, как его взгляд буквально прощупывает мои слова на прочность. Вечерний воздух между нами чуть дрогнул, будто тоже прислушивался.

И в этот миг я понял: мы оба знали, что появление Платонова вовсе не случайность и не досадное нарушение охраны. Это начало чего-то большего. И туман, стелящийся по двору, вдруг начал казаться уже не просто сыростью ночи, а предупреждением.

— Добрый вы, Николай Арсентьевич, — воевода покачал головой, словно не мог решить, стоит ли восхищаться моей мягкостью или отчитывать за неё.

Он хотел было сказать ещё что-то, но вдруг замер. Повернул голову в сторону леса и уставился в самую густую, неподвижную темноту под елями. Лицо его стало жёстким, черты резче, будто кто-то натянул невидимую струну поперёк его плеч.

По спине пробежал неприятный холодок, точно такой же, каким иногда веет от леса по ночам, когда чувствуешь, что в тишине есть не только тишина.

— Ступайте-ка вы домой, княже. Поздно уже, — бросил Морозов через плечо и уверенно зашагал по дорожке, туда же, где минуту назад скрылась Лада.

Он ушёл без оглядки, а у меня не осталось сомнений: воевода что-то почувствовал. И не хотел, чтобы я оставался с этим под открытым небом.

Я не стал медлить. Распахнул дверь и переступил порог, словно только сейчас вспомнил, как важно иметь крышу над головой.

В гостиной было тихо. Дом встретил меня ровным дыханием огня в камине. Лишь Вера Романовна сидела в кресле напротив, с книгой в руках, но, похоже, уже давно не читала. Она подняла на меня рассеянный взгляд и тепло улыбнулась:

— Вы не замёрзли? Снаружи холодно.

— Мне пора привыкать к местному климату, — отмахнулся я, хотя пальцы всё ещё неприятно покалывало.

Я подошёл ближе к камину, протянул к огню озябшие ладони. Тёплый воздух мягко коснулся кожи.

И только сейчас почувствовал, насколько на самом деле устал за этот вечер — от разговоров, встреч, тревожных открытий и от той тревоги в темноте леса, на которую смотрел воевода.

— Вы поговорили с Мариной Арсеньтевной? — неожиданно спросила Вера Романовна, будто всё это время ждала момента уточнить.

— Да, — ответил я и вопросительно вскинул бровь, ожидая пояснения.

Она закрыла книгу, вложив палец между страниц, и слегка наклонилась ко мне:

— Я догадалась, что она прибыла сюда не для отдыха. Уж слишком небрежно был собран багаж. Словно она бросала в дорожный саквояж всё, что попадало под руку. И обувь выбрала неудачно. Не для долгой дороги.

Я в очередной раз посмотрел на секретаря с уважением. Умение видеть то, на что другие не обращают внимания, в Северске становилось редким и особенно ценным качеством. Я лишь вздохнул про себя, признавая: мне до такой проницательности ещё далеко.

— К тому же, — продолжила она спокойно, — ваша сестра вздрагивала каждый раз, когда звонил телефон. И, скорее всего, ваш батюшка не знает, что она прибыла к вам в гости.

— Вы очень наблюдательны, — признал я, потирая переносицу. — Жаль, что я не догадался обо всём раньше. Или не спросил вас.

Вера Романовна промолчала секунду, словно взвешивая, правильно ли поступила.

— Я решила не вмешиваться, потому что ваши семейные дела — сугубо личное… — начала она с осторожностью.

— В следующий раз обязательно скажите о своих наблюдениях, — мягко перебил я. — Поверьте, это будет только на пользу.

Она кивнула, чуть смущённо, но без возражений.

— Хорошо. Надеюсь, всё в порядке с Мариной Арсентьевной? — уточнила она, и в её голосе не было дежурной вежливости, а лишь искренняя тревога.

— Теперь всё будет в порядке, — вздохнул я. — Если вдруг позвонит мой отец, то не говорите о ней ни слова. И сразу сообщите мне о звонке.

— Разумеется, — тихо согласилась Вера Романовна и вновь опустила взгляд в книгу, но я заметил, что читать она пока не собиралась.

В комнате стало чуть тише, как будто дом тоже услышал наш разговор и принял его к сведению.

От огня в камине на лице девушки танцевали тёплые отблески, и вдруг, неожиданно для меня, в этом свете она показалась печальной, тише, чем обычно, словно внутри неё тоже что-то колыхнулось.

— У вас не осталось родственников? — спросил я прежде чем успел остановиться. И тут же пожалел о сказанном: вопрос прозвучал слишком прямолинейно, почти бестактно.

— Никого не осталось, — произнесла она тихо, с едва заметной паузой перед каждым словом. — Отец погиб здесь. Мама пропала несколько лет назад. Поиски не дали результатов. Дедушки тоже не стало. Сестёр и братьев у меня нет.

Ресницы у нее дрогнули, и Соколова гулко сглотнула, будто отгоняла подступающую боль.

— Простите, — вырвалось у меня.

— Бросьте, — Вера слишком легко отмахнулась, однако голос выдавал усилие. — Жалеть меня не стоит. Я вовсе не бедная девочка из приюта.

Она поднялась с кресла, поправила подол длинного платья выверенным движением. Всё в её жестах было спокойным, собранным, но я заметил, как блеснули глаза и как чуть поджались губы, будто она сдерживала то, что не хотела показывать никому.

— Спокойной ночи, Николай Арсентьевич, — сказала девушка ровным голосом и направилась к лестнице.

Я проводил её взглядом и какое-то время ещё сидел в кресле, смотря на огонь. Пламя потрескивало, будто раздумывая о чём-то своём, и за это короткое мгновение мне показалось, что дом тоже слышит тишину, повисшую после разговора.

Прошедший день выдался слишком насыщенным на события, на встречи, на эмоции. Словно кто-то решил вывалить мне сразу целую неделю переживаний, не дав ни единого шанса отдышаться.

Я поднялся, прошёл к себе, не включая основной свет. Быстро вошел в ванную, разделся. Затем шагнул под горячую воду, пытаясь смыть остатки напряжения с плеч и мыслей. И едва успел лечь в кровать, как сон накрыл меня мгновенно, без борьбы, будто весь организм только этого и ждал.