За спиной скрипнула дверь, а затем послышались знакомые с детства легкие шаги:

— Тоже решила погулять перед сном? — не оборачиваясь уточнил я.

Марина подошла ко мне. В полутьме она выглядела неуверенно. Задержалась на мгновение, словно собиралась с духом, а затем резко выдохнула и подошла ближе.

— Ты тяготишься нашим обществом? — спросила она, стараясь говорить легко, но напряжение в плечах выдавало беспокойство сестры.

— Не думал, что кто-то заметил моё отсутствие, — ответил я спокойно. — Просто захотелось подышать свежим воздухом.

— Понимаю, — она подошла к перилам и облокотилась на них, слегка наклонившись вперёд.

В её движении чувствовалась осторожность. Она заняла позицию рядом, но не слишком близко, оставляя мне пространство, если я на самом деле хотел побыть один. Ветер тронул край подола ее платья, и Марина машинально придержала ткань, всё так же глядя вперёд. Казалось, будто что-то важное должно было появиться между деревьями, если просто подождать.

Она неспешно осмотрела темнеющий лес, затем задержала взгляд на верхушках яблонь в саду. Потом медленно повернулась ко мне и набрала в грудь воздух, очевидно собираясь сказать что-то весомое.

— Думаешь, Губов справится со свалившимся на него испытанием?

Я развел руки в стороны, чувствуя, как вечерний воздух ложится на ладони прохладой.

— У него есть все шансы сдаться и убраться восвояси. Северск не терпит слабости, ты наверняка уже это поняла.

— Допустим, — сдержанно кивнула Марина. — Но если он сбежит, то новый претендент на должность директора может оказаться ещё хуже. Он может связаться с Советом, выступать против всех твоих начинаний.

Я тихо усмехнулся, глядя, как внизу у ступеней крыльца ветер колышет траву.

— Странно, что мы вынуждены выбирать между не самыми достойными кандидатами.

— Не надо никого выбирать, — вдруг сказала Марина, будто решение уже давно ждало момента быть озвученным. — Стоит поддержать Романа Победовича и убедить его остаться в княжестве. Он уже знает, с чем столкнулся. Понял, в каком мире живёт. И сумеет принять законы Северска.

— Ты так считаешь? — я прищурился, всматриваясь в её лицо.

Она кивнула неторопливо, словно про себя расставляя невидимые акценты.

— Губов не дурак. Пусть и кажется не самым смекалистым. Если мы сможем посулить ему помощь и защиту, то он останется. И станет поддерживать твои начинания. Роман будет номинальным директором — ему вполне хватит этой должности для отчетности в столицу. А Гаврил будет заботиться об этих лесах как настоящий хо…

Марина осеклась и оглянулась на молчаливый, тёмный лес. Будто проверяла, не услышал ли кто лишнего. Лишь после выдержанной паузы закончила спокойнее:

— … управленец. Дроздов создан для того, чтобы беречь лес. Ты это знаешь.

— И не только я, — вынужден был признать я. — Иволгин тоже принял нашего натуралиста.

— Ты думаешь, что это он завёз Губова в то жуткое место? — тихо спросила Марина и едва заметно поёжилась, будто холод коснулся ее обнаженной кожи. — Неужели он может быть настолько жесток?

— Молодой леший не отличается добротой к людям, — спокойно ответил я. — Но почему-то я уверен: такого бы он не сделал. Если б хотел проучить — пришёл бы сюда сам и навешал дураку оплеух.

Марина нахмурилась.

— Значит, в лесу есть ещё кто-то такой же сильный? — предположила она уже тише, но голос её стал настороженным.

— Тут повсюду волшебство, — сказал я, выбирая слова аккуратно. — И кроме нечисти, описанной в дневниках старого князя и его предшественником, здесь обитают силы куда страшнее и опаснее. О них не пишут, их не зовут по имени. И недооценивать их — это самая большая ошибка, какую можно допустить в Северске.

Она на несколько секунд замолчала, смотря в сторону леса, будто в тёмных кронах можно было разглядеть что-то, что не желает быть увиденным. В её взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой: страх за чужую жестокость сменился беспокойством перед тем, что скрывается глубже.

Я взял плед со спинки кресла и набросил его на плечи Марине. Она не возражала, лишь слегка поправила край ткани, стараясь скрыть, что её руки немного дрожат. И взгляд всё так же упрямо уходил от меня в сторону.

— Значит, ты уверена, что Роман не уедет в столицу? Даже после всего, что с ним произошло? — спросил я, хотя сам не до конца верил в такую стойкость Победовича.

— Мне думается, что он воспользуется шансом остаться, — Марина кивнула.

Некоторое время мы молчали. Вечер сгущался вокруг, воздух становился плотнее, и казалось, что все не озвученные мысли тоже собираются рядом в тени под крышей.

— Ты тоже не хочешь домой, верно? — мягко уточнил я.

Слова едва сорвались с губ, как сестра окаменела. Как будто я коснулся чего-то, о чем она сама боялась думать. Плечи её напряглись, пальцы крепче вцепились в край пледа.

— Я не спрашивал тебя ни о чём, — продолжил я осторожно, — потому что хотел, чтобы ты сама решила, когда надо открыться.

— Мне нечего открывать, — она попыталась улыбнуться, но вышло у нее скверно.

— Точно? — я сделал шаг ближе и собрался взять её за руку, но Марина ловко увернулась, будто это прикосновение могло вытащить наружу то, что она всеми силами удерживала внутри. Пальцы её дрогнули, и она нервно пригладила волосы.

— Милая, я ведь тебе не враг. — Я говорил тихо. — Ты можешь рассказать мне обо всём.

— Не о чем… — раздражённо отмахнулась она, как всегда, когда не хотела показывать, насколько уязвима. — Не понимаю, о чём ты.

Я выдохнул и опустил взгляд на перила, чувствуя, как между нами натянулась тонкая, почти невидимая струна, которую легко порвать неосторожным словом.

— Я не звонил отцу, — тихо сообщил я.

Марина вздрогнула так, будто её ударили в грудь. Сестра бросила на меня быстрый, испуганный взгляд. и гулко сглотнула, будто в горле у неё вдруг образовался комок, мешающий дышать.

— Но ты и так это знаешь, — продолжил я тихо. — Знаешь, что мы с ним не так близки, чтобы общаться. И, сдаётся мне, ты приехала сюда не для того, чтобы отдохнуть. Ты здесь прячешься. Верно?

Марина резко мотнула головой, как делают не для того, чтобы отрицать, а чтобы убедить самого себя, что собеседник ошибается. Она отступила от меня на шаг и прошлась вдоль перил. Будто искала в движении слова, которых никак не могла подобрать.

Ветер тронул её волосы, выдернул прядь из-за уха, но она не заметила этого. Остановилась, постояла секунду, а потом обернулась. Её потемневший взгляд полоснул меня как нож. И в нем было так много боли, что я невольно отшатнулся.

— Ты никогда не сможешь меня понять, — выдохнула сестра охрипшим голосом.

— Но позволь мне попробовать, — спокойно возразил я.

Она на мгновение застыла, будто размышляя, стоит ли дальше говорить, или лучше снова закрыться.

— Ты считаешь, что у тебя с папенькой не самые тёплые отношения, — произнесла она медленно. — Наверняка уверен, что у меня с ним всё хорошо?

Она вопросительно вскинула бровь, но эта бравада держалась на честном слове.

— Признаюсь, я и вправду так считаю, — признал я искренне. — Я ошибаюсь, верно?

Марина устало, без тени веселья усмехнулась и покачала головой. Казалось, что она услышалa не мой вопрос, а ответ, который давно боялась произнести вслух.

— Ему нелегко любить тебя, Коля, — сказала Марина негромко. — Потому что ты слишком похож на него самого. Быть может, ты не замечал этого, но вы во многом поступаете одинаково. И то, как ты сегодня остановил меня, когда я хотела пожалеть Гаврилу…

— Так было нужно, — тихо пояснил я.

Она качнула головой, словно это «нужно» только подтвердило её вывод.

— И ты знаешь, как надо и как не надо поступать, — горько добавила Марина. — Прямо как наш папенька. Он тоже уверен, что всегда прав. И чужое мнение его не особенно волнует.

Я не стал отвечать. Чувствовал: любое неверное слово и она закроется, как дверь при сквозняке. Поэтому просто ждал, когда она продолжит или уйдет.

Марина обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри тепло. Плед мягко сдвинулся у неё на плечах, но она не заметила. Просто стояла неподвижно, прислушиваясь к себе. Но все же заговорила.

— Мне всегда казалось, что меня он любит не меньше. Может, даже чуть больше, чем тебя, — её голос стал тише, задумчивей. — Потому что я похожа на маму. И еще я не доставляла ему неприятностей.

Она едва заметно безрадостно усмехнулась.

— По сравнению с тобой я была удобным ребёнком. Папенька даже гордился моими успехами. Когда я получила стипендию. И после моего первого официального выхода в свет.

Марина опустила глаза, будто воспоминания были для неё тяжелей, чем она хотела признать. И в этот момент она выглядела не как взрослая девушка, уверенная в себе, а как девочка, которая много лет старалась заслужить любовь и вдруг обнаружила, что платила за неё слишком высокую цену.

Она упрямо отводила взгляд, будто сама боялась увидеть в моих глазах осуждение за произнесённое. И в эту минуту Марина была не той, кого я привык видеть рядом много лет. Передо мной стояла почти незнакомка — растерянная и хрупкая.

— Мне казалось, что он достаточно прогрессивный, — произнесла она негромко, словно проверяла, не сорвётся ли голос. — Даже несмотря на его взгляды и вкусы… я была уверена, что он не станет относиться ко мне так…

Сестра запнулась. Губы дрогнули.

— … относиться ко мне как к вещи. Будто я вовсе не человек.

— О чём ты? — я похолодел, чувствуя, как за ребрами сжимается тугой узел, как сердце начинает учащенно биться.

Марина плотнее запахнула на груди плед, будто это могло защитить её от воспоминаний.

— Накануне моего приезда он вызвал меня к себе, — заговорила она ровно, но дрожащие пальцы выдавали напряжение. — Разговор завел сухо, будто говорил о чём-то незначительном. Сначала… как бы между делом спросил, говорили ли мы с тобой в последнее время. И знаю ли я, как у тебя дела.

Она коротко, почти беззвучно хмыкнула.

— Конечно, я понимала, что вы не общаетесь. Но всё равно… было неприятно осознавать, что он даже не пытался поддержать тебя на новом месте.

Её голос стал тише, мягче, как будто каждое слово резало изнутри.

— В тот момент я впервые подумала, что он вовсе не интересуется нами так, как мы привыкли считать. Не видит в нас живых людей. Только удобство. Статус. Функции.

Марина дрогнула от неприглядной правды, наконец вырвавшейся наружу.

Мне на мгновение показалось, что только Марина могла беспокоиться о другом человеке, когда неприятности случились с ней самой. Эта её черта: думать обо всех, кроме себя вдруг кольнула меня сильнее любых слов.

Но я удержался от желания подойти ближе и обнять её. Она ещё не договорила, и я боялся перебить, разрушить хрупкое равновесие, на котором держалась её откровенность.

— Я сказала правду, — продолжила она, глядя куда-то в сторону, будто там, в темноте сада, было легче прятать боль. — Что мы просто обменивались впечатлениями, но ничем конкретным ты со мной не делился. Еще я отчего-то слукавила и упомянула, что твой медвежий угол делает тебя хмурым и неразговорчивым. Он, как обычно, попытался сделать вид, что его всё это не особенно интересует. Хотя я заметила разочарование на его лице.

Она сжала пальцы в кулак, плед чуть сморщился у неё на плечах.

— А потом он сказал, что мне стоит готовиться к переезду.

— Что? — вырвалось у меня прежде чем я успел сдержаться.

Марина откашлялась, будто подавилась осколком стекла. Но потом все же сдавленно продолжила:

— Отец решил заключить выгодный союз со своим давним знакомым. И я должна стать залогом его намерений.

— Не говори мне, что отец решил выдать тебя замуж, — просипел я, чувствуя, как в груди поднимается ледяная злость.

— Он сделал это, — шёпотом подтвердила Марина. — Он… продал меня. Пообещал отдать человеку, словно я зонт или…

Голос её сорвался. Плечи опустились.

— Мерзавец, — выдохнул я.

— Я пыталась поговорить с ним, — горячо уверила она. — Надеялась, что смогу убедить передумать. Что он опомнится и не станет заставлять меня…

Представив, как сестра отчаянно надеялась заставить отца изменить его решение, я едва сдержался, чтобы не выругаться. Конечно, он не стал прислушиваться к ее словам. Даже на секунду не принял ее возражения всерьез. Словно въявь, я увидел в своем воображении, как отец сидит за рабочим столом, сложив на груди руки, как смотрит на всполошенную новостями Марину и в его глазах нет ничего кроме холода и скуки. И, быть может, разочарования, которым он награждал каждую нашу попытку проявить характер.

— Я не верила, что он способен на такую жестокость, — продолжила сестра. — Сказала, что мама бы ни за что не согласилась бы с таким решением. Она бы не позволила… — девушка задохнулась от возмущения и боли, но все же едва слышно закончила, — она никогда бы не позволила так поступить со мной.

Я больше не думал ни о границах, ни о её нежелании показывать слабость. Шагнул к ней, преодолевая собственную ярость и бесполезные попытки быть осторожным.

Сгрёб её в охапку и прижал к себе. Сделал это крепко, без оглядки, так, чтобы она наконец перестала стоять одна против всего мира.

Марина сначала застыла, будто не верила, что имеет право на эту поддержку. А потом тихо, почти неслышно выдохнула, и я понял, что поступил правильно.

Затем пальцы её судорожно сжали мои плечи, крепко, почти болезненно, как хватаются за спасительный край. Она уткнулась лицом мне в грудь, и в тёплой ткани пледа её тихий, сдавленный всхлип разорвал тишину так пронзительно, что у меня внутри всё сжалось.

Она заплакала. Негромко, не отчаянно, а так, как плачут те, кто слишком долго держался. Это были слёзы, которые не показывают никому, пока не остаётся сил их прятать.

— Я решилась приехать к тебе. Была уверена, что папенька не подумает искать меня здесь. Он уверен, что в такую глухомань я не отправлюсь. К тому же я купила билет на поезд в далекий южный город. И перед отъездом отдала его на вокзале какой-то женщине вместе со своим старым удостоверением.

— Ты умница, — пробормотал я.

Я был рад только тому, что сейчас отца не было рядом. Потому что именно сейчас я хотел его ударить. И не был уверен, что смог бы остановиться. Отец был хорошим бойцом, но в нем не было и грамма моего негодования. Он мог поступать со мной, как считал нужным. Всевышний свидетель, что я не раз заслужил наказание и порицание за свое поведение. Но Марина в нашей семье была светом, той, кто всегда находил правильные слова, когда было больно, поддерживала в самые горькие моменты. Отец решил, что она может стать разменной монетой в его делах, что ее можно выгодно продать…

Перед глазами колыхнулась белая пелена. Я зажмурился, ощутив, что еще мгновенье и вокруг нас закружится смерч. Сила внутри меня бушевала и намеревалась вырваться наружу. Несколько раз выдохнув, я сумел усмирить талант, и мир снова обрел краски.

— Я не позволю ему так поступить с тобой, — произнёс я, осторожно коснувшись её макушки губами, как когда-то в детстве, когда нужно было успокоить её после ночных страхов.

Марина сжалась в моих руках, но не отстранилась. И это было важнее любых слов.

Где-то в лесу поднялся ветер: мягкий, прохладный, с запахом хвои. Ветви елей шептались между собой так, будто подтверждали мои слова. А в глубине леса протянулось глухое уханье совы, спокойное и размеренное, словно эта земля следила за нами и принимала наши страхи в свои тёмные кроны.

Я задержал взгляд на саде, на темнеющих яблонях, на неровной линии леса, и вдруг понял, с какой лёгкостью и уверенностью думаю об этом месте. Как будто оно стало частью меня. Не временным убежищем, а чем-то настоящим, крепким, удерживающим, когда ветер внутри слишком силён.

Я знал, что это правда. Этот край примет её так же, как принял меня.

И никто, даже отец, не сможет отнять у неё то, что она выбрала сама.

— Здесь ты в безопасности, — сказал я тихо, но твёрдо, прижимая Марину чуть ближе.