Большую часть года Виктория проводила в своих замках Осборн и Балморал – там у нее были счастливые воспоминания об Альберте. Королева перестала участвовать в публичных церемониях монархии. Букингемский дворец так долго стоял пустым, что какой-то шутник повесил на забор знак «Эта внушительная недвижимость предлагается в аренду или на продажу в связи с проблемами у последнего владельца». По мнению личного секретаря Виктории Генри Понсонби, было нечто абсурдное в том, что все государство и империя вращались вокруг королевы, которая проводила в своей столице едва ли больше одной недели в год.
Спустя два с половиной года отсутствия Виктории газета «Таймс» в передовой статье выразила надежду, что королева возобновит свои публичные обязанности, на что она ответила, что появление на публике будут пагубно для ее здоровья. Когда премьер-министр Джон Рассел попросил ее открыть парламент в 1865 году (спустя четыре года после смерти Альберта), она ответила, что это «совершенно исключено», потому что ее нервы абсолютно расшатаны. В следующем году она смогла открыть парламент, но предупредила, что это будет «зрелище несчастной, убитой горем вдовы».
Критики объясняли присутствие королевы необходимостью запросить у парламента приданое для своей дочери принцессы Елены. Она снова посетила парламент в 1867 году и в 1871 году, когда ей потребовалось запросить гранты для дочери Луизы, выходящей замуж, и сына Артура, достигшего совершеннолетия. Но даже такие редкие выходы давались королеве с трудом: ей настолько не нравилось внимание, что дам, присутствовавших на церемонии, просили не пользоваться театральными биноклями – королева не хотела, чтобы на нее «глазели».
До того, как Виктория надела траур, она очень активно участвовала в государственных церемониях. Например, до брака с Альбертом она 6 раз присутствовала в парламенте. Ее медовый месяц продлился всего 3 дня, поскольку она считала, что ее «работу ничто не должно прерывать. Пока заседает парламент, а это происходит почти каждый день» она должна была находиться в Лондоне: «Мне никогда не бывает спокойно, если я не на месте и не вижу и не слышу, что происходит».
В конституционной монархии исполнение монархом «театральных» действий – торжественных выездов в полном королевском облачении и со свитой и прочим – имеет большое значение. Монарх должен быть видимым, чтобы сохранять любовь подданных. «Люди хотят видеть корону, скипетр и все остальное», – говорил премьер-министр Уильям Гладстон[3]. Церемониальные функции королевы создавали впечатление, что именно она является центром государственного устройства, что обеспечивало устойчивость трона. Но то, что было самой сутью монархии, Виктория считала «вмешательством в ее частную жизнь». Викторианский теоретик монархии Уильям Баджот в своей известной книге «Английская конституция» (1867) писал, что «своим долгим уходом из общественной жизни королева нанесла почти такой же ущерб популярности монархии, что самый недостойный из ее предшественников – своим легкомыслием и распутством».
Те немногие публичные выходы, которые все же совершала Виктория, сильно повышали ее популярность. В 1871–1872 году принц Эдуард слег с брюшным тифом. Его выздоровление вызвало волну «тифозного лоялизма». В соборе Святого Павла был проведен благодарственный молебен в честь его выздоровления, и посетившая этот молебен королева была восторженно встречена подданными.
Королеву смог частично вытащить из ее «оболочки» премьер-министр Бенджамин Дизраэли, занимавший этот пост в 1868 году и с 1874 по 1880 год. У них были дружеские отношения, и премьер-министр знал, как угодить Виктории. Дизраэли говорил: «Все любят лесть, а королям надо льстить по-королевски». Виктория писала, что, посидев рядом с Дизраэли, она начинала считать себя «умнейшей женщиной Англии», тогда как после беседы с Гладстоном считала его умнейшим мужчиной во всей Англии. Когда Дизраэли спрашивали, как он справляется с королевой, он отвечал: «Я никогда не отказываю, никогда не противоречу и иногда забываю».
Премьер-министры часто жаловались на своеволие Виктории. Ее было очень сложно убедить сделать то, что она не хотела делать. Когда неприятный ей Гладстон пытался узнать, намеревается ли она открывать парламент в 1880 году, то получил ответ: «Королева сама изъявит свое намерение… Некоторые премьер-министры спрашивали ее, но она предпочитает, чтобы инициатива исходила от нее спонтанно». Когда Гладстон просил Викторию присутствовать в Лондоне в трудный для страны момент в 1885 году[4], она прокомментировала это так: «Он, похоже, считает меня машиной, которая будет бегать туда-сюда по его требованию». Для Гладстона служба королеве была настоящим испытанием, он признавался, что ее «достаточно, чтобы добить любого».
Принц Уэльский[5] тоже пытался повлиять на Викторию. Он писал матери: «Я убежден, что, если бы вы иногда выезжали в парки, чтобы люди могли вас там видеть, они бы были вне себя от радости. Нам с Аликс в удовольствие кататься верхом в парке – но это не оказывает такого эффекта, как когда это делаете вы. И благодарность Богу, что это так, поскольку мы живем в беспокойные времена, и чем больше людей видят Суверена, тем лучше для народа и страны». Другие дети Виктории соглашались с ним. В 1871 году старшая дочь Виктория написала ей письмо, говоря, что все здание монархии зависит от ее действий – «или их отсутствия».
Они не преувеличивали. Отказываясь выполнять свои обязанности, Виктория вызвала бурную дискуссию о том, достаточно ли королевская семья делает для общества взамен на свое обеспечение. Со страниц газет не сходили заголовки о дороговизне содержания двора и особенно королевских детей после их взросления. В парламенте регулярно шли дебаты о грантах для королевского потомства. Распространились радикальные клубы, нацеленные на отмену монархии. По некоторым оценкам, в Британии было более 100 таких групп. Случалось, что собрания перерастали в столкновения между лоялистами и сторонниками отмены монархии.
В конце Викторианской эпохи петиции в парламент против выплат королевской семье по «цивильному листу» стали обычным делом. Очень узнаваемым стал образ «бедной королевской семьи» и «попрошаек», которые вынуждены выпрашивать у парламента средства на свое содержание. Имидж двора не выигрывал от таких ассоциаций. Его начали видеть как пристанище для многочисленных ленивых родственников, жадных придворных, прожигателей жизни и нахлебников, желающих пожить за счет простых британцев. Настроенные критически к короне газеты с удовольствием писали о том, что принц Уэльский был замечен в переполненном казино в Хомбурге, где он проигрывал золото, добытое потом и кровью рабочего человека, – и это в то время, когда в Англии азартные игры были запрещены. Принц был широко известен своими светскими похождениями, изменами и чрезмерной любовью к азартным играм, но это меньше беспокоило общественность, чем вопрос «цены короны».
Многим британцам не нравилось, что династия была не английской по своему происхождению и при дворе всегда было сильно влияние немецких родственников. Вот как писал о них убежденный республиканец Чарльз Брэдло: «Я ненавижу этих маленьких немецких странников… На своей собственной земле они прозябают… незамеченными; здесь же мы щедро платим им за то, чтобы они женились и увековечивали расу нищих принцев». Двор с его связями с земельной аристократией, этим бесполезным классом, был очень далеко от народа.
О Виктории и принце Эдуарде говорили довольно непристойные вещи. Например, широко распространились слухи о ее связи с егерем Джоном Брауном (1826–1883). Об их отношениях мало что известно достоверно, поскольку все упоминания о нем были убраны из дневников Виктории ее дочерью Беатрисой, а их письма уничтожил Эдуард VII. Можно точно говорить, что Браун был утешением Виктории и постоянно находился при ней, вызывая раздражение членов ее семьи.
К радости монархистов, королева частично возобновила свою общественную деятельность. Она довольно активно покровительствовала различным благотворительным обществам и филантропическим начинаниям. В кризисные моменты она могла изменить свой распорядок. Например, в начале Англо-бурской войны[6] в 1899 году королева осталась в Виндзоре и приглашала во дворец на чай жен и детей военнослужащих.
Ярким событием было празднование в 1887 году золотого юбилея правления Виктории. Он отмечался с большой торжественностью и зрелищностью. На праздничном ужине в Букингемском дворце присутствовали представители 43 государств, включая членов королевских семей далеких Гавайев и Японии. На пятидесятом году своего правления Виктория уже имела статус легенды. Это хорошо передают слова вождя земли Басуто в Южной Африке: «…многие из моего народа не понимают, как человек может жить так долго, как королева, и многие даже утверждают, что она умерла давным-давно, а сейчас остается только ее слава и величие. Но я верю, что, хотя она и женщина, она так же мудра и добродетельна, как о ней говорят». Впервые с 1861 года королева устраивала ужин в парадной столовой Букингемского дворца и посетила Вестминстерское аббатство, где прошло ее бракосочетание. Но даже по этому случаю она не согласилась использовать государственные регалии – скипетр, державу и корону. Она не принимала просьб министра касательно праздника, говоря, что он проводится «только для развлечения людей». Парадоксально, что торжество в честь королевы прошло с ее минимальным участием.
В 1897 году состоялся бриллиантовый юбилей восшествия Виктории на престол. Праздник в честь монарха, управлявшего 450 миллионами людей, был организован с соответствующим размахом. В Великобритании, Ирландии и Индии этот день объявили выходным. В Лондоне прошел военный парад с участием британской армии и флота, а также вооруженных сил из Канады, Индии, Африки и южной части Тихого океана. Тысячи жителей Лондона и других городов наслаждались уличными празднествами. По предложению принца Уэльского процессия с королевой возвращалась обратно в Виндзор через рабочие кварталы Лондона – их бедные жители тоже смогли увидеть королеву.
Юбилей поистине был моментом триумфа. Биограф Виктории Ричард Холмс писал: «Она не была бы человеком, если бы могла без эмоций наблюдать за миллионами приветствующих ее мужчин и женщин, которые кричали до хрипоты, выражая свою беспредельную преданность. Ни один человек никогда не был столь же велик – ни когда Соломон правил во всей своей славе, ни когда римский завоеватель с триумфом шествовал по Аппиевой дороге, чтобы принять оды имперского Рима, ни когда Наполеон Великий отнял у папы корону и сам возложил ее на свою голову». Биограф провозгласил юбилей днем «величайшего ликования англосаксов с тех пор, как… завоеватель Европы был повержен при Ватерлоо».
Возможно, не все подданные королевы разделяли эту эйфорию, но британцы, безусловно, гордились своей монархией. Уже в середине XIX века английскую монархическую преемственность сравнивали с бесконечными французскими революциями и переворотами. Британцы считали, что их «тысячелетняя традиция» выгодно отличает их от ветреных французов.
По мнению британского историка Дэвида Кеннедайна, королевские юбилеи конца XIX века являются важной вехой в истории монархии. Именно в это время Британия стала страной, известной своим монархическим церемониалом, тогда как до этого британцы чаще гордились тем, что их страна – мастерская мира.