Королева Елизавета II безупречно выполняла свою роль. Делать свою работу наилучшим возможным образом приносило ей удовлетворение. Она наслаждалась ритуалами и вниманием, но избегала спонтанных высказываний и поступков – ее было сложно убедить делать то, что выходило за рамки заведенного порядка. Королева почти никогда не высказывала публично свое мнение на какую-либо важную для нации тему. Она ориентировалась на образ монархии, существовавший до войны, образ, привитый ей ее отцом и матерью.
Однако в правление Елизаветы монархия переживала перемены вместе с Великобританией. На ее статус не мог не повлиять упадок Британской империи и утрата Британией статуса великой державы. Когда Британия была на пике своего влияния, монархия была предметом национальной гордости, священным институтом вне критики. Во второй половине XIX века общество становилось менее иерархичным и боле эгалитарным, религия уже не играла той же роли, что прежде, и, хотя монархии по-прежнему ничего не угрожало, были заметны перемены в том, как о ней стали отзываться. Для интеллектуалов монархия не представляла интереса или ценности – серьезные газеты практически не уделяли ей внимания. Высшие классы в частных беседах говорили о ней снисходительно, как о чем-то несущественном; левые были к ней безразличны.
Публика начинала чувствовать усталость от королевской рутины – ей хотелось узнать о королеве как о личности, а не как о символе, увидеть настоящую жизнь королевской семьи. Интерес, который вызвало освещение прессой венчания и коронации королевы, а также ее поездок, не исчез, но двор отказывался удовлетворять даже самое невинное любопытство. Напротяжении двух десятилетий пресс-секретарем Букингемского двора был Ричард Колвилл, которого правильнее было бы назвать «антипресс-секретарем». Своей задачей Колвилл считал оберегать приватность королевской семьи. Вместо того, чтобы служить посредником между короной и СМИ и снабжать их официальной информацией, он отсекал любые запросы как неуместные. Не имея достаточных знаний о прессе, он не делал различий между журналистами, жаждущими сенсации, и «верноподданными» журналистами.
Когда канадский журналист спросил, можно ли ему осмотреть Букингемский дворец, Колвилл ответил ему: «Я не из тех, кого вы назвали бы специалистом по связям с общественностью». Он не позволил Би-би-си снять, как королевская семья приезжает в Балморал, обосновав это тем, что приезд съемочной бригады был бы крайне нежелательным вторжением в личную жизнь. И вообще, каждый раз, когда та или иная телекомпания хотела снять королеву, сначала необходимо было получить на это разрешение. Двор сугубо отрицательно относился к публикации воспоминаний приближенных к королевской семье, даже невинного характера. Секретные подробности личной жизни королевских особ должны были оставаться таковыми. Дворец исходил из того, что королева существует не для развлечения публики, а воспринимать ее так – значит оскорблять достоинство короны. Но любопытство не становилось менее сильным.
Окружение королевы беспокоились и о том, как показывались ее предшественники на троне. В 1952 году один из директоров Би-би-си обратился к дворцу по поводу будущего документального фильма, в котором должно было быть сцена того, как король Эдуард VII и королева Александра входят в ложу на открытии Гэйети-театра в 1906 году. Актеры должна были просто проследовать в ложу и сесть, у них не было никаких реплик, однако пресс-служба запрещала показывать на экране или в театре британских монархов, правивших после королевы Виктории.
Королевский двор был замкнутым и консервативным местом. Но если следование традициям можно считать похвальным, то аристократический снобизм – нет. Именно с этой позиции его атаковал журналист Малькольм Маггеридж в двух своих статьях 1950-х годов. В одной из них – «Действительно ли Англии нужна королева?» – он сравнил монархию с «суррогатом или эрзац-религией». Монархия представлялась ему рудиментом, безбожно отставшим от современности, но, что самое худшее, она оправдывала существующую архаичную классовую систему и социальные различия. Королева, как венец общественной иерархии, – источник снобизма, пронизывающего английское общество. Он также винил Елизавету в отсутствии мнения о чем-либо. Маггеридж поплатился за эту критику своей работой. С ним никто не согласился, но, что показательно, его активно обсуждали.
Еще больше внимания привлекала статья аристократа Джона Григга, лорда Олтрингема, вышедшая в 1957 году. Олтрингем считал, что в окружении Елизаветы слишком много аристократов или того хуже – неаристократов, подобно ее секретариату, которые пропитались аристократическими идеями и оказывают влияние на королеву. Со своим ограниченным жизненным опытом и интересами они не способны просветить ее насчет положения дел в стране. В отличие от Георга V, Елизавета и ее сестра Маргарет всем своим видом выдавали принадлежность к аристократии. В новую эпоху монархия не должна была настолько сильно ассоциироваться с меньшинством населения, поэтому Олтрингем предлагал создать двор, в котором бы участвовали представители всех классов.
Самая едкая критика была направлена на публичный образ Елизаветы. Как считал автор, для человека, чья главная обязанность – выступать на публике, Елизавета была удивительно плохо к этому подготовлена. Ее речи были «маленькими чопорными проповедями», которые она читала в невыносимо «занудной манере» по листочку голосом школьницы.
Королева действительно держалась довольно скованно, а у ее речи не было естественного звучания. Она просто не родилась с этим даром и, видимо, понимая свои недостатки, не любила выступать. Ее критиковали за то, что она не смогла стать смелым, харизматичным, воодушевляющим массы лидером. Зачитываемые с листа речи воспринимались как неискренние. Ее сравнивали с «восковою фигурой, которая может двигаться и разговаривать». В ее защиту можно сказать, что, пусть стиль Елизаветы был предсказуемым, зато она не допускала никаких ошибок.
Ряд газет поблагодарил Олтрингема за то, что он осмелился сказать вслух то, о чем многие думали про себя, и за то, что нарушил железное правило описывать королеву не иначе как верную долгу и трудолюбивую – а также как образец мудрости, интеллекта и грации. Пожалуй, короне только вредил запрет на ее критику.
Однако негативных реакций на статью было больше. Критика главы государства воспринималась как атака на Великобританию, империю и Содружество. Автора порицали за то, что он усомнился в опыте, накопленном столетиями, а один журналист предположил, что в школе Олтрингем наверняка был маленьким негодяем, из тех, что бьют более слабых одноклассников. Но в результате любая критика разбивалась не контраргументами, а просто ходом времени. Именно долгосрочность всегда была ставкой королевы. Главное – продолжающаяся изо дня в день работа, а время позаботится об остальном и докажет несерьезность претензий к «занудной» манере чтения речей.
На другой стороне спектра находился Дермот Морра, в своей книге 1958 года «Королева за работой» выразивший многие из идей, которые были популярны при дворе. Если Олтрингем считал, что королева должна более активно подавать пример и выступать как моральный лидер, то для Морра значение монарха – «не в том, что он делает, а в том, кем он является». Монархия в наше время, писал Морра, – не столько государственное устройство, сколько образ жизни, часть британской идентичности, которая объединяет людей во всем Содружестве. И поскольку королева и ее семья являются воплощением английской жизни, публика должна иметь к ним доступ. Назойливый интерес обычных людей во всем, что касается королевской семьи, не просто оправдан, но желателен и необходим.
Дискуссии о монархии прекратились после 1957 года. Не было особых причин продолжать их. Монархия оставалась популярной, поэтому политики не могли приобрести для себя никаких выгод от ее критики. У консерваторов монархия всегда была частью партийной идентичности, а лейбористы беспокоились о негативной реакции своего электората на слишком резкую критику. Они были вынуждены признать, что их выборщики из рабочего класса любили королевские мероприятия. Привилегированность и богатство королевской семьи представлялись лейбористам последствиями социального неравенства, а не его причинами.
В правление Елизаветы много было сделано для того, чтобы монархия стала ближе к народу. Уже упоминалась инициатива принца Филиппа вечеринок с выдающимися людьми. В 1970 году Елизавета II совершила тур по Австралии и Новой Зеландии, во время которого они с мужем ввели новую практику общения с подданными – «королевскую прогулку» (royal walkabout), когда королевская чета просто прогуливалась по улице среди людей и общалась с ними. Сейчас это кажется обычной практикой, но именно Елизавета сделала ее регулярной частью своих публичных мероприятий. Обычно разговоры во время прогулок очень короткие, часто касаются погоды, но значение имеет сама атмосфера на этих прогулках.
Изменения происходили и внутри дворца. В 1958 году наконец прекратился обычай «Представлений ко двору», во время которых молодые девушки из высшего общества проходили мимо монарха и приседали в реверансе. Ему на смену пришел благотворительный бал.
Двор каждое лето организовывал несколько вечеринок в королевском саду. Ранее они проводились только для членов высшего общества, а теперь – для представителей более широкой публики. Приглашения рассылаются предприятиям, сотрудникам школ и колледжей, правительственным ведомствам, военным частям, благотворительным организациям, юридическим фирмам, Церкви и другим. Многие из тех, кто работал в одной из этих сфер в течение нескольких лет, скорее всего, в какой-то момент получал приглашение и возможность пройти через дворцовые ворота и прогуляться по садам. Хотя лишь малая часть присутствующих когда-либо встречалась с ее величеством, они могли получить удовольствие от осознания того, что «были там». Количество гостей на каждой вечеринке – около 8 тыс. человек.
В 1960–1970-е годы монархия пользовалось тихой, но прочной лояльностью населения. Монархическая лихорадка давно утихла. Одним из симптомов некоторой усталости от монархии стало то, что на общественных мероприятиях все реже играл национальный гимн, под который раньше все стояли в патриотическом молчании. Когда в 1957 году королева впервые обратилась к нации с рождественским посланием по телевидению, это было настоящее событие, – его посмотрели 16,5 млн человек. Но со временем все меньше людей слушало рождественские эфиры королевы, которые ранее были едва ли не обязательной частью праздника.
Королеву на ее выездах все еще встречали толпы, но они стали меньше. Иногда помимо радостных криков звучал свист – демонстранты протестовали не против королевы, а против тех или иных мер правительства. В конце 1960-х годов лучше было не посещать университеты. Елизавета не вызывала у людей слишком бурных эмоций – ни позитивных, ни негативных. Большинство считало королеву нелицемерной и бескорыстной, небольшое меньшинство – холодной, упрямой и с недостаточно широкими интересами. Больше всего поддержки у нее был от англикан, регулярно посещающих церковь, женщин, людей из среднего класса, людей в зрелом и преклонном возрасте; меньше всего поддержки – от мужчин из рабочего класса. Один социолог, проводивший опрос населения, сравнил Елизавету с изображением на коробке шоколада: «Некоторым приятно смотреть на картинку, но другие ее просто не замечают». В 1980-е годы королева и ее семья превратились в объект для насмешек в сатирических телепередачах, что раньше было невозможно представить. Недовольство и критика во многом были вызваны экономической рецессией. В период финансовых сложностей богатство Виндзоров и их привилегированное положение, обеспечиваемое населением, возмущали гораздо больше, чем в благополучные времена.
Как правило, королева не является самым популярным членом королевской семьи, чаще ими оказываются представители молодого поколения. Например, в 1984 году публику попросили сказать, кто из членов королевской семьи им нравится больше всего. Принц Чарльз возглавил список с 50% голосов, 46% назвали королеву и 45% – принцессу Диану. В сентябре 2014 года 20% опрошенных YouGov назвали принца Гарри своим любимым членом королевской семьи, 17% – королеву, 10% – принца Уильяма, а 32% сказали, что у них нет фаворита.