Это напоминание о кантовском космополитизме – попытка продемонстрировать роль природы в его политической философии. Кант некоторым образом предполагает единую природу, которую разум заставляет нас считать рациональной. Рациональность соответствует органицистской телеологической универсальности, якобы реализуемой в нравственном и государственном устройстве. Это очарование природой сопровождается разочарованием в ней, благодаря механизации, навязанной индустриальной революцией. «Смерть космоса» по Брагу, вызванная европейским модерном и глобализацией современных технологий, неизбежно становится одним из условий для осмысления космополитики сегодня, поскольку она демонстрирует неэффективность биологической метафоры для космополитизма. Мы начинаем с Канта, а не с более современных дискуссий о космополитизме – таких как космополитизм без корней Марты Нуссбаум, конституционный патриотизм Хабермаса или космополитический патриотизм Энтони Аппиа[53], – потому что стремимся переосмыслить космополитизм, исследуя его связь с природой и техникой. На самом деле, укорененный космополитизм Аппиа имеет отношение к нашему дальнейшему обсуждению. Аппиа придерживается мнения, что космополитизм отрицает значение чувства принадлежности и территориальной лояльности; это ведет к необходимости рассматривать космополитику с точки зрения локальности. Этот ключевой момент – причина, по которой мне хотелось бы обратиться к идее «мультинатурализма», недавно предложенной антропологами в попытках представить новый способ осмысления космополитизма.

«Онтологический поворот» в антропологии – это движение, связанное с такими антропологами, как Филипп Дескола, Эдуарду Вивейруш де Кастру, Бруно Латур и Тим Ингольд, а ранее – Рой Вагнер, Мэрилин Стратерн и некоторые другие[54]. Этот онтологический поворот – явный ответ на кризис модерна, который во многом проявляется как кризис экологический, теперь тесно связанный с антропоценом. Движение онтологического поворота – это попытка воспринять всерьез разные онтологии в разных культурах (при этом нужно помнить, что осознавать наличие различных онтологий и серьезно их рассматривать – не одно и то же). Дескола убедительно обрисовал четыре основные онтологии: натурализм, анимизм, тотемизм и аналогизм[55]. Модерн характеризуется тем, что французский антрополог называет «натурализмом», имея в виду противопоставление культуры и природы, где первая господствует над второй. Однако Дескола предлагает нам выйти за рамки этого противопоставления и признать, что природа больше не является ни противоположной, ни подчиненной культуре. Напротив, в различных онтологиях мы видим различные роли, которые играет природа: например, в анимизме роль природы основана на непрерывности духовного, вопреки прерывности физического.

В книге «По ту сторону природы и культуры» Дескола предложил онтологический плюрализм, который не сводится к социальному конструктивизму. Он утверждает, что признание этих онтологических различий может стать антидотом против господства натурализма, утвердившегося со времен зарождения европейского модерна. Но не является ли этот фокус на природе (или, можно сказать, космосе) в интересах противостояния европейскому натурализму на самом деле возрождением очарования природой, на сей раз во имя аборигенного знания? Кажется, здесь кроется проблема всех авторов онтологического поворота: многие антропологи, связанные с онтологическим поворотом, концентрируются на вопросах природы и политики нечеловеческого (в основном животных, растений, минералов, духов и мертвых). Это становится очевидно, если вспомнить, что Дескола предлагает назвать свою дисциплину «антропологией природы». Более того, эта тенденция также говорит о том, что вопросу техники в рамках онтологического поворота уделяется недостаточно внимания. Например, Дескола часто говорит о практике, что, возможно, свидетельствует о его (похвальном) желании избежать противопоставления природы и техники, однако таким образом он также затеняет вопрос технологии. Дескола показывает, что именно аналогизм, а не натурализм, занимал значительное место в Европе эпохи Возрождения. Если это так, то «поворот», произошедший в период европейского модерна, привел к появлению совершенно иной онтологии и эпистемологии. Если натурализм сумел занять господствующее положение в современной мысли, то это потому, что такое своеобычное космологическое воображение оказалась совместимым с его техно-логическим развитием: природа должна быть подчинена во благо человека и действительно может быть подчинена в соответствии с ее собственными законами. Или, иначе говоря: ввиду «слабости концепта» природа воспринимается как источник контингентности, а потому она должна быть преодолена посредством логики.

Эти противопоставления природы и техники, мифологии и разума порождают различные иллюзии, которые относятся к одной из двух крайностей. С одной стороны, есть рационалисты, или «прогрессисты», которые истерично бьются за сохранение своего монотеизма после убийства бога. Они тешат себя надеждой, что мировой процесс сотрет различия и многообразие, приведя к «теодицее». С другой стороны, есть левые интеллектуалы, которые чувствуют необходимость превозносить туземную онтологию и биологию как способ выйти из модерна. Один французской революционный мыслитель недавно описал эту ситуацию следующим образом:

Сейчас забавно наблюдать, как все эти абсурдные современные левые, ничего не способные видеть, потерянные в себе, подавленные, отчаянно пытающиеся найти выход и собственное существование в глазах Другого, – как все эти люди устремляются к «дикарскому», «аборигенному» и «традиционному», только чтобы не смотреть себе в глаза. Я не говорю о критическом отношении к собственной «белизне», к своему «модернизму». Я имею в виду способность заглянуть внутрь [transpercer] себя.

Мой отказ от обеих вышеупомянутых крайностей обусловлен не какой-либо постколониальной «политкорректностью», а скорее попыткой выйти за рамки критики постколониализма. (В самом деле, в другой работе я упрекал постколониализм в неспособности рассматривать вопрос о технике[56].) Я придерживаюсь тезиса о том, что онтологический плюрализм может быть реализован только путем осмысления вопроса технологии и ее политики. Кант осознавал важность техники, когда говорил о торговле как о форме коммуникации, однако он не уделил достаточного внимания технологическим различиям, которые в конечном счете привели к планетарной модернизации, а теперь еще и к планетарным вычислениям, поскольку для него главным был вопрос целого, поглощающего любые различия. Кант критиковал невежливых гостей, жадных колонизаторов, которые приносили с собой «угнетение туземцев, подстрекательство различных государств к широко распространявшимся войнам, голод, мятежи, вероломство – словом, весь длинный ряд бедствий, тяготеющих над родом человеческим»[57]. Комментируя оборонительные стратегии Китая и Японии, Кант писал, что обе страны «поступили вполне разумно, позволив лишь доступ в некоторые порты, а не во внутренние районы страны, и то Япония разрешила это только одному из европейских народов – голландцам, но и их, словно пленных, лишали всякой возможности общения с местными жителями»[58].

Кант писал это в 1795-м – слишком рано, чтобы предвидеть модернизацию и колонизацию Японии и Китая. Эта фаза глобализации смогла состояться только благодаря техническому прогрессу Запада, который позволил ему одолеть японцев, китайцев и другие азиатские цивилизации. Природа, «гарантия вечного мира», привела нас отнюдь не к вечному миру, а, напротив, – к новым и новым войнам. Обращаясь к идее космополитизма сегодня, я думаю, нам нужно переосмыслить кантовский космополитизм сквозь призму модернизации и рассмотреть вопрос о природе и технике по-новому. Появление современных технологий в неевропейских странах за последние столетия привело к немыслимым для европейских наблюдателей трансформациям. Для начала само восстановление «аборигенной природы» должно быть подвергнуто сомнению – не потому, что ее не существует, а потому, что она происходит в новой эпохе и преобразилась настолько, что вернуться к прежнему состоянию и восстановить ее едва ли возможно[59].

Подведем итог тому, что было сказано выше об онтологическом повороте. Для антропологов космология играет ключевую роль в понятиях «природа» и «онтология», поскольку их «природа» определяется различными «экологиями отношений», в которых наблюдаются разнообразные конфигурации связей, например, родительские отношения между самками и овощами, братские отношения между охотниками и животными. Эти множественные онтологии выражаются как множественные природы: например, упомянутые выше четыре онтологии Дескола соответствуют разным космологическим взглядам. Я уверен, что очень трудно, если вообще возможно, преодолеть модерн без прямого столкновения с вопросом о технике, ставшим особенно насущным с концом эпохи односторонней глобализации. Следовательно, необходимо переосмыслить вопрос космополитики в связи с космотехникой.