Главная трудность всякой космополитики – примирение всеобщего и частного. Всеобщее склонно смотреть на частное свысока, подобно тому как Кант воспринимал Французскую революцию – словно зритель следит за жестокой пьесой из театральной ложи. Универсальность – это всегда взгляд наблюдателя, но не актора. В своей «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» Кант пишет:

Для философа здесь остается один выход: поскольку нельзя предполагать у людей и в совокупности их поступков какую-нибудь разумную собственную цель, нужно попытаться открыть в этом бессмысленном ходе человеческих дел цель природы, на основании которой у существ, действующих без собственного плана, всё же была бы возможна история согласно определенному плану природы. <…> Ведь породила же [природа] Кеплера, подчинившего неожиданным образом эксцентрические орбиты планет определенным законам, и Ньютона, объяснившего эти законы общей естественной причиной[38].

Во всех своих политических трудах Кант утверждает, что эта связь между природой и космополитикой необходима[39]. Кант рассматривает республиканскую конституцию и вечный мир как политические формы, способные приблизить нас ко всеобщей истории человеческого рода, потому что он понимает: такой прогресс – также прогресс разума, телос природы. Этот прогресс к конечной цели – всеобщей истории и «совершенной государственной конституции» – является «выполнением тайного плана природы» (Vollziehung eines verborgenen Plans der Natur). Что это значит – что у природы имеется тайный план? И почему реализация космополитики – это телеология природы?

Такие авторы, как Ханна Арендт и Эккарт Фёрстер, среди прочих, полагают, что в основе политической философии Канта лежит его концепция природы[40]. Относительно кантовского вечного мира Ханна Арендт подмечает наложение: с одной стороны, Besuchsrecht – «право посещения зарубежных стран, право на радушный прием и право на гостеприимство», с другой стороны – природа как «великая искусница, выступающая в роли окончательной “гарантии вечного мира”»[41]. Если после революции 1789 года Кант становится еще более последовательным в своем видении космополитики как телеологии природы, то это потому, что он разработал концепцию самоорганизации, сыгравшую центральную роль во второй части его «Критики способности суждения» и закрепляющую две важные категории отношений: общение (Gemeinschaft) и взаимодействие (Wechselwirkung).

Рассмотрим пример с деревом, который Кант приводит в параграфе 64 «Критики способности суждения». Во-первых, дерево воспроизводит себя в соответствии со своим родом, то есть производит другое дерево. Во-вторых, дерево производит себя как индивид: оно поглощает энергию из окружающей среды и превращает ее в питательные вещества, поддерживая в себе жизнь. В-третьих, разные части дерева устанавливают взаимные отношения друг с другом, образуя таким образом единое целое: как пишет Кант, «сохранение одной части зависит от сохранения другой»[42]. В такой совокупности часть всегда ограничена целым, и это также справедливо для кантовского понимания космополитической цельности: все государства находятся в «опасности нанесения взаимного ущерба»[43]. Природа – не то, о чем можно судить с какой-то определенной точки зрения, равно как Французскую революцию нельзя оценивать глазами ее действующих лиц. Напротив, природу можно осознать только в виде сложного целого, и человеческий род, как одна из его частей, в конечном итоге будет продвигаться ко всеобщей истории, которая есть телеология природы[44].

Здесь мы лишь хотим показать, что, по мере того как мысль Канта развивается в сторону универсализма, его концептуализация отношений между космополитикой и целесообразностью природы находится в особенном историческом моменте: одновременном очаровании и разочаровании природой. Кроме того, Кант признает важность понятия органического для философии. Естественнонаучные открытия позволили ему связать космос с моралью, на что указывает его знаменитая аналогия в конце «Критики практического разума»: «Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»[45]. Ховард Кейгилл выдвигает еще более смелое предположение, утверждая, что эта аналогия свидетельствует о «кантовской физиологии души и космоса», объединяющей «во мне» (свободу) и «надо мной»[46]. При этом, как мы видели в цитате из «Идеи всеобщей истории во всемирно-гражданском плане», где Кант упоминает Кеплера и Ньютона, утверждение «всеобщей истории» и научно-технический прогресс в XVIII веке привели к тому, что Реми Браг называет «смертью космоса»:

Эта новая астрономия, последовавшая за Коперником и его преемниками, оказала влияние на современное мировоззрение. <…> Античные и средневековые мыслители представляли синхроническую схему строения физического мира, стершую следы собственного генезиса; модернисты, напротив, помнили о прошлом и вдобавок предлагали диахронический взгляд на астрономию – будто эволюция идей о космосе была даже важнее, чем истина о нем <…>. Можем ли мы всё еще говорить о космологии? Судя по всему, Запад утратил космологию вместе с концом мира Аристотеля и Птолемея, концом, наступившим благодаря Копернику, Галилею и Ньютону. Тогда «мир» перестал быть единым целым[47].

Благодаря изобретению телескопа и микроскопа новые достижения естественных наук открыли человеку непостижимые прежде масштабы и привели нас к новым отношениям со «всем объемом природы» (in dem ganzen Umfang der Natur)[48]. Исследовательница Канта Диана Морган предполагает, что природа перестает быть антропоморфной благодаря «мирам за пределами миров», которые открывает техника, ведь таким образом отношение между человеком и природой переворачивается: теперь человек стоит перед «необозримой далью» (unabsehlich-groß) Вселенной[49]. Тем не менее, как мы уже подмечали выше, один двоякий момент заслуживает нашего внимания: одновременное очарование и разочарование природой, ведущее к полной секуляризации космоса.

Помимо раскрытия природы и ее телеологии через технические инструменты, техника также играет решающую роль в политической философии Канта, когда тот утверждает, что коммуникация является условием реализации органического целого. Арендт явно обозначила роль sensus communis[50] в кантовской философии как вопрос общения и консенсуса[51]. Но такой sensus communis достигается лишь посредством определенных технологий, и именно на этом основании стоит подвергнуть критике любое наивное рассуждение об общем как о чем-то уже данном или предшествующем технологии. Эпоха Просвещения, как отмечала Арендт (а также Бернар Стиглер), – это эпоха «публичного использования своего разума», а это упражнение разума выражается в свободе слова и прессы, что неизбежно подразумевает существование технологии печати. Что касается международного уровня, в трактате «К вечному миру» Кант пишет, что «благодаря [торговле] возникли сначала мирные отношения [между людьми] и таким образом установились связи, согласие и мирные отношения между отдаленными друг от друга народами», добавляя впоследствии: «Дух торговли, который рано или поздно овладевает каждым народом, – вот что несовместимо с войной»[52].