Это нелинейное мышление освобождает машинный интеллект от оков линейной казуальности картезианства и бросает вызов дуализму, лежавшему в основе критики начиная с XVIII века, а именно – неустранимым различиям между механизмом и организмом. Именно в этом состоял тезис ранней кибернетики: ее основатель Норберт Винер задействовал достижения физики, в особенности статистической и квантовой механики, утверждая, что с помощью двух понятий – обратной связи и информации – можно построить кибернетическую машину, способную разрушить границу между механизмом и витализмом[223]. Винер делает вывод: «…современный автомат существует в таком же Бергсоновом времени, как и живой организм. Поэтому соображения Бергсона о том, что деятельность живого организма по существу отлична от деятельности автомата этого типа, необоснованны. <…> По существу, весь спор между механицистами и виталистами можно отложить в архив плохо сформулированных вопросов»[224]. Иными словами, Винер утверждает, что Бергсонова машина возможна.

Ретроспективно можно сказать, пусть это и будет несколько поверхностно, что Винер откликнулся на призыв Бергсона из его книги «Творческая эволюция», а именно: «создать механику, которая восторжествовала бы над механизмом»[225]. Эту идею можно также назвать «цифровым витализмом» – новым порождением вычислительного мышления. Но нужно признать, что Винер на самом деле не вполне верно понял Бергсона, потому что витализм – это не совсем то же самое, что организм[226]. В первой главе книги «Два источника морали и религии» Бергсон достаточно явно объясняет: организм подчинен неумолимым законам. Например, любая его часть зависит от других частей и от всего целого. Витализм же подчеркивает свободу воли, непрерывно противостоящую устремлению к закрытому обществу[227]. Следовательно, нельзя в полной мере утверждать, что Винеру удалось преодолеть дуализм механизма и витализма, можно разве что признать, что он открыл техническую операцию, позволяющую ассимилировать поведение организмов. Предложенная Винером модель и ее техническая реализация оказали существенное влияние на концептуализацию и моделирование интеллекта. Всякий раз, когда заходит речь об искусственных нейронных сетях, вспоминают работы Уоррена Мак-Каллока и Уолтера Питтса – двух ученых, участвовавших в конференциях Мэйси в 1940-х годах вместе с Винером. Мак-Каллок и Питтс предложили первую модель нейронной сети, основанную на принципах кибернетики[228]. Согласно их изложению, мозговую активность можно рассматривать как логические операции, осуществляемые нейронами. Нейроны играют роль одновременно и памяти, и логических операторов, они рекурсивно обновляют свои индивидуальные состояния и общий результат. Кибернетика и для нас является отправной точкой, а также точкой зрения, с которой мы можем анализировать сегодняшнюю ситуацию.

Такое изложение истории, на первый взгляд, отличается от стандартного повествования об истоках термина «искусственный интеллект»: считается, что это понятие зародилось в ходе Дартмутского семинара 1956 года, связанного с именами таких ученых и исследователей, как Марвин Минский, Джон Маккарти и Клод Шеннон. Согласно традиционной версии, за семинаром последовало дальнейшее развитие: от слабого, символического ИИ (или того, что Джон Хогленд называл «старым добрым искусственным интеллектом») к сильному ИИ и, наконец, к современным фантазиям о сверхинтеллекте. Эта версия, к сожалению, не позволяет нам увидеть эпистемологический разрыв между организмом и механизмом, который появился еще у Канта в «Критике способности суждения» и позднее был реализован в кибернетике. В «Критике способности суждения» Кант развивает понятие «рефлектирующего суждения» для описания операции, не подчиняющейся заранее заданным правилам.

В отличие от «определяющего суждения», которое применяет всеобщее к частному, «рефлектирующее суждение» движется от частного к всеобщему, следуя эвристике регулятивного принципа. Этот телос не задан заранее как некий объективный факт или стандарт, например предназначение природы, прекрасное или автономия. Мы не можем утвердить стандарт прекрасного, поскольку он тут же столкнется с собственным отрицанием. Если вы скажете, что работа Поля Сезанна прекрасна, человек рядом с вами может не согласиться, и отсюда легко сделать вывод, что прекрасное – социальный конструкт или вопрос вкуса (что, в свою очередь, вопрос класса). Однако прекрасное не является просто субъективным, так как в таком случае оно было бы контингентным. Прекрасное в кантовском смысле – это то, что можно назвать субъективно объективным: его существование нельзя постичь как объект, но в той мере, в которой оно необходимо и универсально, его можно познать через субъекта. Лишь благодаря рефлектирующему суждению мы можем прийти к идее прекрасного. Именно поэтому в статье «Эпистемология и кибернетика» Жильбер Симондон утверждает, что только в «Критике способности суждения» Кант смог подойти к вопросу кибернетики[229]. Симондон выдвигает такое утверждение, потому что рефлектирующее суждение в некоторой степени родственно понятию обратной связи и, как следствие, его телеология не является предопределенной.

Рекурсивная форма намного более могущественна, чем механическая. Рекурсия позволяет алгоритму эффективно поглощать контингентность и использовать ее для повышения вычислительной эффективности. Интеллект возникает тогда, когда он перестает быть механистическим, то есть когда он обретает способность справляться со случайностями, не заложенными в правилах. Например, усилитель, работающий по чисто механическим принципам, усиливает любой поступающий звук, включая шум, тогда как усилитель с функцией подавления шума, реализованный через алгоритмы машинного обучения, способен отличать посторонний шум от желаемого звука. В обыденном смысле мы можем сказать, что второй прибор «умнее» первого. Рекурсивность, о которой мы говорили выше как о новой эпистемологии, основана на организменном способе мышления, поскольку может выводить свои собственные правила из эмпирических фактов, вместо того чтобы зависеть от жестко зафиксированных законов: она не просто применяет всеобщее к частному.

Противопоставление механизма и организма глубоко укоренилось в современной философии, оно лежит в основе многих новых концепций, разработанных в попытке уйти от порабощения картезианским механизмом. Это отрицание (механизма) можно рассматривать как общее направление мысли, которое, впрочем, сегодня, похоже, зашло в тупик. В своей недавней книге «Трансформации интеллекта» (англ. Morphing Intelligence) философ Катрин Малабу признает свою ошибку: в более ранней работе «Что нам делать с нашим мозгом?» она противопоставляла пластичность мозга (основанную на современной нейронауке и синтетическом прочтении гегелевского органицизма) машинному интеллекту. Малабу пишет: «Я действительно ошибалась в „Что нам делать с нашим мозгом?“: пластичность не противоположна машине, вопреки тому, что я утверждала ранее, она не является тем определяющим элементом, что не позволяет нам уравнять мозг с компьютером»[230]. Малабу права в том, что современная цифровая машина больше не похожа на механизмы XVIII века, как до сих пор думают многие философы, она является рекурсивной и использует нелинейную казуальность для достижения телоса – так же ведет себя и организм. Тем не менее я считаю, что утверждение Малабу о «приравнивании мозга к компьютеру» всё еще недостаточно далеко ушло от тезиса Винера, высказанного им семьдесят лет назад. А значит, философия должна стать «более рефлектирующей», чем раньше! Стать «более рефлектирующей» – значит не просто уделять больше внимания машинам. Здесь подразумевается способность философии переизобрести себя, чтобы переосмыслить кибернетику, так же как Кант переосмыслил механизм в третьей «Критике».

В развитии от слабого ИИ к сильному можно увидеть продолжение рекурсивного мышления кибернетики. Слабый ИИ, хотя и основан на рекурсивных машинах, таких как универсальная машина Тьюринга, еще не был способен осмыслить рекурсивность между познанием и миром. Он игнорировал тот факт, что познание укоренено в мире и воплощает его, а значит, интеллект нужно понимать как рекурсивную операцию между познанием и миром, постоянно модифицирующую структуру, которая возникает из их сцепки. Рекурсия – это мышление, протекающее в разных масштабах: от машины Тьюринга или общей рекурсивной функции Курта Гёделя до структурной сцепки искусственного интеллекта, симулируемого машиной Тьюринга, и внешнего мира.

Кибернетика с ее цифровыми рекурсивными машинами ознаменовала собой поворотный момент в истории: машинный интеллект превзошел стереотипный бездушный автомат, описанный Декартом. Круговая причинность, реализованная в машинах, предполагает движение, аналогичное движению души, ведь душа – это то, что возвращается к себе, чтобы себя определить. Для греков, особенно для Аристотеля в третьей книге его «О душе», рассуждение или мышление (noein) – это процесс, в котором Я разума рекурсивно возвышается над Я восприятия и воображения; таким образом ошибки восприятия и воображения могут быть замечены и исправлены, и интеллект остается ими не затронут. В переводе Цицерона греческое noesis превратилось в латинское intelligentia: «inter» значит «между», «lego» – «собирать», «выбирать» и, наконец, «читать», то есть – способность понимать и распознавать. Ссылаясь на стоиков, Цицерон в работе «О природе богов» также задействует понятие intelligentia и способность к речи, чтобы отличить людей от животных. Подобно богам, люди обладают разумом, тогда как животные – нет[231].

Эта присущая душе кругообразность не была явно тематизирована в западной философии и вплоть до посткантианских идеалистов оставалась неявной. Немецкий идеализм можно рассматривать как попытку переосмыслить «я мыслю» в терминах условий возможности и операционных моделей. Рекурсивное Я выдвигается как условие мышления в противовес картезианской линейности и механическому Я. Немецкий гегельянец и кибернетик Готхард Гюнтер узрел в кибернетике шаг к построению машинного сознания и воплощению гегелевской рефлексивной логики[232]. Гюнтер понимал эволюцию машин как прогресс в направлении гегелевской логики: классическая машина – это Reflexion-in-Anderes (рефлексия-в-другое), машина фон Неймана – это Reflexion-in-sich (рефлексия-в-себя), а «машина мозга» – это Reflexion-in-sich der Reflexion-in-sich-und-anderes (рефлексия-в-себя рефлексии-в-себя-и-в-другое), как «говорит Гегель в „Большой логике“»[233]. Именно это отличает цифровую вычислительную машину от старого механизма Декарта и показывает, что философия и техника тесным образом взаимосвязаны, если не тождественны. Даже если винеровская кибернетика преодолевает критику Бергсона – или, скорее, воплощает то, о чем Бергсон мечтал в «Двух источниках морали и религии» («механику, которая восторжествовала бы над механизмом»), – всё равно Винер не смог распознать парадокс интеллекта, по крайней мере до своей поздней работы «Некоторые моральные и технические последствия автоматизации», опубликованной в 1960-м, за три года до его смерти.