Заглавие этого эссе – «О пределах искусственного интеллекта» – сразу же порождает вопрос: как можно рассуждать о пределах такого явления, если искусственный интеллект подвержен мутациям больше, чем человеческий интеллект, механизм которого до сих пор остается непостижимым? Другими словами, как можно говорить о пределе того, что предела практически не имеет? Искусственность интеллекта – это, в сущности, схематизированная материя. Однако ей свойственно освобождаться от ограничений материи, действуя против нее, чтобы схематизировать саму себя. Анри Бергсон отличает интеллект от инстинкта, ведь только интеллект может создавать орудия и средства производства орудий. Следовательно, человек в первую очередь есть homo faber, а уже потом homo sapiens[219]. Затем Бергсон соотносит интеллект с материей и утверждает, что развитие интеллекта – это по сути своей геометризация материи.

Такое определение интеллекта и его развития создает некоторое внутреннее напряжение в Бергсоновой философии жизни. С одной стороны, Бергсон стремится преодолеть этот геометризм, который также можно рассматривать как механизм или механицизм, возвращаясь к философии жизни, основанной на понятии élan vital[220] – так же он поступал с противопоставлением абстрактного пространства и истинной длительности. Élan vital отличает организм от механизма, поскольку последний хочет объяснить жизнь без самой жизни, а значит, игнорирует ту основу, из которой жизнь проистекает. Élan vital невозможно объективировать или материализовать, это творческая сила, которая делает возможной экстериоризацию интеллекта в виде инструментов и интериоризацию инструментов в виде органов. Посредством изобретения инструментов интеллект позволяет усложнять организм, добавляя к нему экстериоризированные органы. С другой стороны, посредством геометризации (строгой формы схематизации) интеллект, пусть и временно ограниченный материей, также освобождается от нее, подвергаясь экстериоризации, точнее, становится возможным перенос интеллекта от одной материи к другой – своего рода современная форма пресуществления. Это наделяет искусственный интеллект способностью генерировать мутации быстрее и в бо́льших масштабах, чем может человеческий интеллект – факт, который Бергсон также признавал[221].

Здесь мы можем усмотреть некий парадокс интеллекта. Поскольку интеллект постоянно экстериоризирует себя, дабы интериоризировать плоды своей деятельности, подобно тому что Гегель называет хитростью разума, в некоторый момент он может оказаться неспособен реинтегрировать собственную экстериоризацию и таким образом столкнется с угрозой быть подчиненным собственными творениями. Отсюда возникает «несчастное сознание», которое мы наблюдаем сегодня в форме паники по поводу массовой безработицы, поражения человека и, как следствие, возрождения реакционной политики. Сейчас нам почти очевидно, что в долгосрочной перспективе машинный интеллект превзойдет человеческий во всех его количественно измеримых функциях, а также бросит вызов понятию élan vital, приписываемому органической жизни – этот процесс уже начался в кибернетике XX века.

«О пределах искусственного интеллекта» – это не о слабостях машинного интеллекта, а о том, чего он не мог, не может и не сможет сделать никогда. Если мы принимаем, что техническая жизнь существовала от австралопитеков (синантропов) до неоантропов (homo sapiens), тогда можно сказать, что машины являются частью процесса эволюции человеческого вида. Техническая форма – центральный аспект этой эволюционной линии, который люди долгое время могли контролировать, а теперь практически утратили контроль. Эта нестабильность порождает фантазию о homo deus, согласно которой человеческому интеллекту суждено быть вытесненным и покоренным почти не имеющим границ машинным интеллектом. Однако обнажить пределы искусственного интеллекта – не значит вновь объявить машины слабыми, напротив, это значит освободить машинный интеллект от стереотипов определенных понятий об интеллекте и, таким образом, развить новые виды политической экологии и политической экономики машинного интеллекта. Этот тезис нам предстоит раскрыть в другом тексте. Чтобы выявить пределы машинного интеллекта, необходимо понять его историю и то, что подстегивает и сдерживает его развитие. Вот что часто остается непонятым: техническая реальность – термин, используемый Жильбером Симондоном – вмещает в себя и реальность человеческую, не только потому что техника является воплощением умственных схем, созданных конструкторами и инженерами под влиянием социальных и политических структур общества, но и потому что техническая реальность в равной степени трансформирует человеческую реальность. Человеческое общество преобразуется под влиянием технических изобретений, и такие трансформации всегда превосходят любые мыслительные схемы. Материя и дух образуют отношение взаимности: нет материализма без духа, и нет спиритуализма без материи. Отказ признать эту взаимосвязь сулит лишь самоуничтожение.

Техническая эволюция движима эпистемологическими разрывами, в результате которых принципы ее функционирования подвергаются трансформации. Тот разрыв, на котором мы хотим сосредоточиться, – переход машинного интеллекта от линейного механического вывода к рекурсивной цифровой операции. Термин «рекурсия» имеет несколько смысловых оттенков, но пока я предложил бы просто понимать его как «рефлексивность». Этот переход скрывает в себе загадочную силу машин, которую мы всё еще совсем не способны апроприировать и оценить. В книге «Рекурсивность и контингентность» я попытался изложить историю эволюции машинного интеллекта как переход от картезианства к органицизму[222]. Присущую картезианскому мировоззрению XVII–XVIII веков механизацию и рационализацию лучше всего иллюстрирует образ часов. Внутри часов причинно-следственная связь осуществляется посредством физического контакта между различными деталями. Подобный линейный интеллект, материализованный шестернями и блоками, подарил нам такие автоматы, как переваривающая утка Жака де Вокансона, а позже – автоматические машины на манчестерских фабриках XIX века, описанные Карлом Марксом. Однако механическая картина мира – обобщение этой эпистемологической парадигмы – легла в основу научных исследований и экономического анализа, например, в ньютоновской классической физике и Марксовом анализе капитала, который, по сути, является описанием работы механической машины. Эпистемологический разрыв, пришедший на смену философии механизма, предлагает и навязывает новую парадигму, требующую переоценки и переосмысления всех дисциплин, уже сформированных предыдущей парадигмой. Рекурсивность – новый вид причинности, появившийся и получивший развитие в XX веке, – обеспечивает всеобъемлющую основу для целого ряда новых идей, включая кибернетику, теорию систем, теорию сложности и экологию, в числе других дисциплин, функционирующих в соответствии с нелинейной формой рассуждения.