Сегодня мы живем в эпоху кибернетики, поскольку кибернетика не была дисциплиной наряду с другими дисциплинами, такими как философия и психология, она, скорее, стремилась быть универсальной, способной все другие дисциплины объединить – можно сказать, стремилась быть в высшей степени всеобщим способом мышления. Кибернетика как универсальное рефлексивное мышление потеснила философию с ее прежних позиций. Это вытеснение – не отказ от философии, а, скорее, говоря языком Мартина Хайдеггера, завершение или конец философии (немецкое слово Ende обозначает как завершение, так и конец). Что означает этот конец? Что западная философия не играет никакой роли в технологическую эпоху, поскольку уже осуществилась в ней как ее судьба? Или это значит, что философии, чтобы выжить, необходимо переизобрести себя, а именно стать постъевропейской (или постметафизической, постонтологической), и то же самое можно сказать о самой Европе? Я не хочу открывать ящик Пандоры, отвечу лишь, что кибернетическое мышление, претендующее на универсальность и экологичность, – это то мышление, что устраняет или по крайней мере притворяется, что устраняет, традиционные метафизические дуализмы в онтологии и эпистемологии. Именно в этом отношении оно порождает новое условие философствования, а следовательно, и новое исследование вопроса экологии.
Вот постулат: возможно, в нашу эпоху уже не дуализм является источником опасности, а скорее, недуалистическая тотализирующая сила, присутствующая в современной технологии. Что иронично, это созвучно с антидуалистической идеологией (например, отказом от любого сравнения Востока и Запада). Ирония заключается в том, что антидуалистическая идеология продолжает считать главной угрозой именно дуализм, не осознавая, что этот дуализм уже не лежит в основании современной науки и техники. Иными словами, не исследовав эту интимную связь между философией и технологией, будет трудно, если вообще возможно, разработать философское мышление, адекватное нашей современной ситуации.
А теперь давайте выдвинем наш скептицизм на передний план и продолжим рассуждать дальше: станет ли кибернетика решением экологических проблем, с которыми мы сталкиваемся сегодня? Сможет ли органицистская модель, лежащая в основе кибернетики, выйти из тени, которую на протяжении веков отбрасывал на нее европейский модерн? Если ранний модерн подарил нам механистический взгляд на мир через геометризацию (Кеплер, Галилей, Ньютон, Декарт и другие) и экспериментальную науку (Бэкон, Бойль), то теперь, когда кибернетика стала реализацией и конкретизацией органицистского мышления, господствующего с конца XVIII века, можем ли мы с ее помощью окончательно покончить с модерном? Разве мы уже не находим в кибернетике и ее планетарной версии – теории Геи – общую логику, основанную на признании связи между живым существом и его средой, как во многих своих трудах подчеркивал философ и ориенталист Огюстен Берк?
Преодолеть альтернативность модерна – значит признать: структурный момент нашего существования, наша медианность, такова, что каждый из нас расщеплен. Одна «половина» (от латинского medietas) – в индивидуальном животном теле, другая состоит из эко-техно-символической системы, образующей среду нашей жизни[149].
Берк предлагает небинарное мышление, заимствованное им из японской, или в более общем смысле восточной, мысли, и противопоставляет его дуализму, модерным выразителем которого является Декарт. Однако не будем торопиться с выводом – иначе мы рискуем пасть жертвой дуализма критики, о котором говорилось выше. Вместо этого рассмотрим замечание Хайдеггера из его «Черных тетрадей», касающееся отношений между организмом и техникой. «Вероятно, – пишет Хайдеггер, – потребуется много времени, чтобы понять, что „организм“ и „органическое“ представляют собой механистически-технический „триумф“ Нового времени над продуктами естественного роста (das Gewachsene) и „природой“»[150]. Хайдеггер видел, что это становление органическим, или становление экологическим, есть не что иное, как механистически-технический триумф модерности над природой. Оценивая это утверждение, стоит взять в скобки известный цинизм, который за этим стоит. Хайдеггеровская критика кибернетики заслуживает нашего осмысления сегодня, ведь Хайдеггер не восхваляет преодоление дуализма, а напротив, призывает к осмотрительности (phronesis) и предостерегает от иллюзий и ложного анализа. На первый взгляд, можно подумать, будто кибернетика осуществила антидуалистическую критику модерна. Я же хочу несколько провокационно предположить, что с расцветом кибернетики и ее организменной модели нам, возможно, нужна новая повестка мезологии. Мы должны будем понять это, переосмыслив взаимосвязь техники и окружающей среды. Вместо того чтобы рассматривать технику как результат детерминации географическим окружением или делать вывод, что она разрушает природную среду, мы должны принять во внимание то, как комплекс «техника и окружающая среда» конституирует свой собственный генезис и свою автономию и как этот генезис может быть переосмыслен в космической реальности, соответствующей среде или фудо (風土) в понимании японского философа Тэцуро Вацудзи. Я остановлюсь на этом моменте подробнее ближе к концу статьи.
Если вкратце – а этот вопрос, безусловно, требует более детального анализа в будущем, – то данный комплекс «техника и окружающая среда» можно понимать в двух смыслах, казалось бы, различных, но всё же тесно связанных между собой. Первый – это то, что палеоантрополог Андре Леруа-Гуран называет технической средой[151]. Техническая среда выступает в качестве некой мембраны между внутренней средой, представляющей собой нестабильную и динамичную «ментальную традицию», и внешней средой, состоящей из климата, природных ресурсов и влияния других племенных групп[152]. Леруа-Гуран использует клетку как органическую метафору, чтобы объяснить связь этих трех терминов – технической, внутренней и внешней сред – с проницаемостью и сопротивлением техническим тенденциям. Техническая среда порождается непреодолимыми различиями между внутренней средой и внешней, в то же время она фильтрует и рассеивает всё, что приходит из внешней среды, сохраняя целостность внутренней среды. Иными словами, внутренняя и внешняя среды устанавливают взаимные отношения, в которых техническая среда выступает посредником.
Второй смысл технологически-экологического комплекса связан с техногеографической средой – термином, который ввел Жильбер Симондон. Это понятие буквально означает, что географическая среда, включая природные ресурсы, уже не является просто объектом эксплуатации, а интегрирована в функционирование технического объекта. В книге «О способе существования технических объектов» Симондон приводит известный пример турбины Гимбаля, которая успешно использует реку и в качестве движущей силы, и в качестве охлаждающего агента[153]. Двигатель погружен в масло, нагретое до высокой температуры. Масло эффективно изолирует и защищает двигатель от воды, а заодно служит смазкой. В случае с турбиной Гимбаля функциональность реки возрастает многократно – она становится органом, принадлежащим техническим объектам. Река также становится тем, что Симондон называет ассоциированной средой, обеспечивающей механизм обратной связи для стабилизации и регулирования динамической системы: чем сильнее течение, тем быстрее вращается турбина. Теоретически так выделяется больше тепла, и двигатель может сгореть, но быстрое течение более эффективно отводит тепло. Таким образом, река и турбина образуют технологически-экологический комплекс.
В своей концептуализации технической и ассоциированной сред и Леруа-Гуран, и Симондон испытали влияние метафоры организма. Это стремление к организменной или холистической модели было значимым интеллектуальным движением в свое время. Роль технической среды у Леруа-Гурана – мембраны между внутренней и внешней средами – сходна с тем, что Симондон называет ассоциированной средой, с той разницей, что Леруа-Гуран отделяет техническое от культурного (внутреннего) и естественного (внешнего), тогда как в схеме Симондона таких разграничений уже нет. Симондон называет это техногеографической средой (именно поэтому он смог разработать концептуальный план преодоления антагонизма между культурой и природой, природой и техникой, культурой и техникой). То, как Симондон толкует значение турбины Гимбаля и понятие ассоциированной среды, во многом вдохновлено кибернетикой Норберта Винера. По мнению Симондона, философию вытеснила рефлексивная логика кибернетики; и именно с этой точки зрения мы можем понять утверждение Хайдеггера о том, что кибернетика ознаменовала конец философии. Река у Симондона весьма своеобразным образом перекликается с тем, что Хайдеггер говорит про Рейн в «Вопросе о технике»: гидроэлектростанция превращает реку в постоянный резерв, который лишь постоянно испытывается и эксплуатируется современной технологией[154]. Своеобразие здесь в том, что, на первый взгляд, в техногеографической среде Симондона выражен определенный оптимизм, а хайдеггеровское описание реки как ресурса, пусть и не обязательно пессимистично, является критикой «технизации» physis. Оба философа в конечном счете указывают на один и тот же конец философии, но делают это с разных позиций.
Говоря о двигателе Гимбаля, Симондон придает особое значение не просто эксплуатации реки, а демонстрации взаимности между технологическим и природным – того, что он сам называет «со-природность». Взаимная и коллективная структура, демонстрируемая двигателем Гимбаля, – лишь один из примеров кибернетического мышления, к которому стремится Симондон, чтобы преодолеть дуализм – или его более агрессивную форму, антагонизм, – между культурой и техникой, природой и техникой. Если следовать кибернетике, и особенно если вспомнить понятие «структурное связывание» чилийских биологов Умберто Матураны и Франсиско Варелы, тогда техническая функциональность реки, описанная Симондоном, представляется общей моделью техногеографического комплекса. Окружающая среда – это нечто, что не просто меняется под действием технологии, а всё больше и больше конституируется технологией. Экологическое мышление – это не просто охрана природы, а в сущности своей политическая мысль, основанная на окружающих средах и территориях. Возрастающие способности технологий участвовать в модуляции окружающей среды заставляют нас развивать геофилософию. Это никоим образом не новое открытие, однако крайне важно проанализировать всю историческую траекторию, чтобы осознать, что сегодня стоит на кону в технологическом развитии.
1. Отношения между человеком и окружающей средой со временем усложняются, и семиотика, определяющая восприятие и интерпретацию, должна постоянно обновляться в соответствии с эволюцией технических объектов в смысле Симондона. Преемственность и дискретность на пути от биологического сенсорного восприятия к отображению знаков и символов и далее к изобретению электронных датчиков, сегодня постепенно покрывающих городскую и сельскую местность, порождают технологическую траекторию, постоянно определяющую и переопределяющую людей и природу, – Петер Слотердайк мог бы назвать это одомашниванием человека[155].
2. Технология, применяемая для одомашнивания скота, по сути является модуляцией отношений между скотом и его средой. Иными словами, человек вмешивается в окружающую среду, контролируя ее фертильность и стерильность, чтобы влиять на поведение скота в широком масштабе. Человеческие сообщества сохраняют видимую автономию благодаря созданию законов, обычаев и символических систем, определяющих, что является табу, а что – нарушением табу. Всё это формирует социальные нормы, а следовательно, и их антипод – социальную дезадаптивность, центральную для анализа Мишеля Фуко.
3. Технология одомашнивания скота постепенно слилась с самоодомашниванием человека – это можно понимать в терминах того, что Фуко называет словом gouvernementalité – «рациональность» или «технология управления». Вмешательство человека в окружающую среду задает особый тип правительности, которую Фуко называет «экогувернментальностью», технологией управления, контролирующей окружающую среду. В этом энвайронменталистском мышлении мы сразу видим, цитируя Фуко, что «население должно стать объектом, каковой правительство будет учитывать в наблюдениях и в знании [savoir], с тем чтобы осуществить на деле рациональное и продуманное управление»[156].
4. Контроль над популяцией олицетворяет молярный тип правительности, в котором люди рассматриваются в больших совокупностях, следовательно, его методы могут быть реализованы только при посредничестве законов и правил, относящихся к каждому субъекту как к равному и конкретному существу. Начиная с XX века технологические изобретения дополняют этот молярный способ контроля молекулярным, где каждый человек считается индивидом, отличным от других индивидов. Такая индивидуальность определяется взаимоотношениями между индивидом и его окружающей средой, которое непрерывно фиксируется и капитализируется в виде данных. Во время пандемии коронавируса эта форма «гувернментальности» стала господствующей.
Обобщение рекурсивных алгоритмов и их реализация в цифровых компьютерах воплощают кибернетическое мышление и его приложения практически во всех социальных, экономических и политических сферах. Капитал переходит от механистической модели, которую точно описал Маркс, к организменной модели, реализованной в информационных машинах, снабженных сложными рекурсивными алгоритмами. Данные – это источник информации: именно они делают рекурсивные модели вездесущими и эффективными. Развивающийся сегодня цифровой урбанизм, который станет центральной темой цифровой экономики, опирается на рекурсивные операции с данными. Слово data (данные) на латыни означает нечто, что уже дано, – как чувственные данные, определяющие, например, падение клеща, или красный цвет яблока, лежащего передо мной. Однако с середины XX века это понятие приобрело новое значение вычислительной информации, которая уже не «дается» извне, а производится и модулируется самими людьми[157]. В этом смысле мы видим, что понятие «общества контроля», описанное Жилем Делёзом, выходит далеко за рамки обычного дискурса об обществе слежки. Оно, скорее, означает общества, чья гувернментальность основана на самопостулировании и саморегуляции автоматических систем. Масштаб этих систем может быть разным: это могут быть глобальные корпорации вроде Google, города, такие как Лондон, национальные государства, такие как Китай, или же вся планета.