Вышеупомянутые понятия машины и экологии ставят под вопрос связный нарратив истории техники и истории философии, поскольку игнорируют техническую реальность, которая сопротивляется подобной критике. Ведь критика, опирающаяся на дуализм, неспособна осмыслить себя исторически и критически. Механистическое представление о машинах было окончательно преодолено и признано устаревшим благодаря появлению кибернетики в середине XX века. Вместо него возник механоорганицизм. Сегодня кибернетика стала modus operandi для множества машин – от смартфонов и роботов до космических кораблей. Развитие кибернетики было одним из самых важных событий XX века. В отличие от механики, основанной на линейных причинно-следственных связях (например, A-B-C), кибернетика опирается на циклическую причинность (например, A-B-C-A’), то есть кибернетика рефлексивна в том элементарном смысле, что она способна определять саму себя в рекурсивной структуре. Под рекурсией я понимаю нелинейное рефлексивное движение, постепенно движущееся к своему телосу, будь он предписан заранее или самоопределен. Кибернетика есть часть более широкой научной парадигмы, а именно органицизма, возникшего в ходе критики механицизма как фундаментального онтологического понимания. Органицизм не стоит путать с витализмом, который часто полагается на таинственную (отдельную, нематериальную) «жизненную силу» для объяснения существования живого создания, в то время как органицизм зиждется на математике. Кибернетика, как одна из форм органицизма, мобилизует два ключевых концепта – обратную связь и информацию, – чтобы анализировать поведение всех существ, как одушевленных (живых), так и неодушевленных (неживых), как в природе, так и в обществе. Первая глава книги «Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине» (1948) основоположника кибернетики Норберта Винера начинается с противопоставления Ньютонова и Бергсонова времени[136]. Ньютоново движение механистично и симметрично по времени, следовательно обратимо, тогда как Бергсоново время органично, биологично, креативно и необратимо. Второе начало термодинамики было сформулировано французским физиком Сади Карно в 1824 году (почти век спустя после смерти Ньютона в 1727), и только тогда мы стали признавать существование «стрелы времени» в бытии, понимать, что так называемая энтропия системы необратима и увеличивается со временем. Уже в своей первой книге «Опыт о непосредственных данных сознания» (1889) Бергсон выступил с яростной критикой устоявшегося в западной науке и философии подхода к концептуализации времени[137]. Время здесь трактуется в терминах пространства, например как интервалы на представленной в пространстве временной шкале. Поэтому время, концептуализированное таким образом, на самом деле, по мнению Бергсона, имеет вневременной характер. Также оно однородно, как интервалы, отмеченные на циферблате часов. С другой стороны, органическое время, или durée, предполагает Бергсон, не может быть в полной мере понято как протяженность, упорядоченная в пространственных терминах: оно содержит в себе гетерогенность или качественную множественность в органических формах. Время – это сила, которая в каждом мгновении единственна, как Гераклитова река, оно не повторяется подобно механическим часам. Действительно, в правильной длительности не существует механической или линейной причинности. Бергсоново «органическое» время также предлагает новый способ осмысления человеческого сознания и опыта.

Винер предполагал, что подобное противопоставление уже было преодолено открытием статистической механики в физике. Например, рассматривая контейнер с частицами с точки зрения статистической механики, можно установить связь между макросостоянием и микросостояниями, а следовательно, управлять поведением системы. Другими словами, кибернетика стремится устранить дуализм: она хочет создать связь между различными порядками величин – между макро и микро, между разумом и телом. Подобным образом Ханс Йонас описывает кибернетику в своем «Феномене жизни» как «преодоление дуализма, который в классических трудах присутствовал по умолчанию: впервые со времен аристотелизма может появиться единая доктрина или, по крайней мере, единая концептуальная схема для представления реальности»[138]. Аналогичное наблюдение сделал Жильбер Симондон в работе «О способе существования технических объектов», где он рассматривает рефлексивное мышление кибернетики (с его обратной связью и информацией) как ключ к разрешению дуализма, неизменно сопровождающего культуру: традиционное и современное, сельское и городское, старшая (взрослая) и младшая (детская) модели технологического воспитания и так далее[139]. В книге «Рекурсивность и контингентность» я отношу обратную связь к более общей категории – рекурсивности. В широком контексте рекурсия – это нелинейная операция, которая постоянно возвращается к себе самой, чтобы познать и определить себя[140]. Существует несколько модальностей рекурсии, но все они объединены преодолением дуализма. Информация есть мера степени организации, а обратная связь – рекурсивная или круговая причинность, которая делает возможной саморегуляцию. Например, когда я протягиваю руку, чтобы схватить бутылку с водой, происходит множество процессов обратной связи: они позволяют мне регулировать мышцы моих рук и внимание моих глаз, пока я не достигну цели, или телоса. В конце первой главы «Кибернетики» Винер мог утверждать:

<…> современный автомат существует в таком же Бергсоновом времени, как и живой организм. Поэтому соображения Бергсона о том, что деятельность живого организма по существу отлична от деятельности автомата этого типа, необоснованны. <…> По существу, весь спор между механицистами и виталистами можно отложить в архив плохо сформулированных вопросов[141].

В какой мере утверждение Винера можно считать полностью обоснованным, еще предстоит проанализировать в свете истории. Однако нам по-прежнему важно, отойдя от кибернетики Винера, переосмыслить то, что происходит сегодня во взаимоотношениях между машиной и организмом, человеком и окружающей средой, технологией и природой. Смелое заявление Винера подразумевает радикальный пересмотр гуманистических ценностей, противопоставляющих органическое и неорганическое, а также показывает неэффективность гуманистической критики. В центре внимания Винера не гибрид человека и машины или человека и инструмента – то, что, например, Андре Леруа-Гуран и Бернар Стиглер могли бы назвать «организованным неорганическим», – а, скорее, возможность ассимиляции кибернетическими машинами как органического, так и неорганического. Все современные машины – кибернетические, ведь они используют круговую причинность в качестве основного принципа действия. В этом смысле кибернетическая машина уже не просто механистична, она заимствует некоторые повадки организмов. Важно помнить, что сходство не означает эквивалентность – именно это заблуждение господствует в современной политике машин.

Экология – тоже понятие, заряженное неоднозначностью. Если экология коренится в попытке понять взаимоотношения между живым существом и средой его обитания, как у Эрнста Геккеля в XIX веке и позже у Якоба фон Икскюля в начале XX века, тогда нужно иметь в виду, что подобный дискурс недостаточен, хотя и значим, для понимания всей сложности человеческих обществ. Развив геккелевскую концепцию экологии, Якоб фон Икскюль показал, что окружающая среда – это не только то, что занимается отбором в соответствии с физическими характеристиками (в этом отношении Геккель остается дарвинистом), но и то, что отбирается и интериоризируется живым существом. Первый тип отбора можно назвать адаптацией (adaptation), то есть живое существо должно адаптироваться к среде в соответствии с имеющимися ресурсами и физическими условиями. Второй же тип отбора можно назвать адоптацией (англ. adoptation, «перенимание»), то есть живое существо должно осуществить отбор и выстроить контекст из доступных ему средств выживания.

Клещ, паукообразное без глаз, неподвижно сидит на дереве и реагирует только на движение воздуха, тепло и запах масляной кислоты (пота) – сигнал о приближении млекопитающего. Он падает вниз на тело животного, чтобы прицепиться к нему, добраться до кожи и затем высосать кровь. В процессе отбора информации имеется семиотика, основанная на Bauplan (буквально «план здания» или «чертеж»), сенсорике и центральной нервной системе животного, которая, в свою очередь, определяет свой Umwelt (буквально «окружающий мир»)[142]. Однако люди – не клещи, они изобретают орудия и меняют окружающую среду. Люди обладают талантом не только адаптироваться к внешней среде, но и менять и перенимать (adopt) саму эту среду с помощью технических средств. В этих процессах адаптации и адоптации мы наблюдаем взаимность между живым существом и его окружающей средой, и эту взаимность мы тоже можем назвать его органичностью: существо и среда обмениваются информацией, энергией и материей и при этом образуют сообщество. Человеческое сообщество – это намного больше, чем просто сумма входящих в него людей, оно также включает в себя и их окружение, и других, нечеловеческих, существ.

Вмешательство человека в окружающую среду определяет процесс гоминизации, эволюционного и исторического очеловечивания и сопутствующей политики. Описать этот процесс мне не под силу, но человеческую цивилизацию можно рассматривать как интимные и соучастные отношения между людьми и окружающей их средой – они порождают то, что со времен Платона (согласно историографии Огюстена Берка) называется мезологией[143]. Однако, возвращаясь к теме, давайте обратимся к провокационному утверждению Маршалла Маклюэна:

«Спутник» создал для планеты новую среду. Впервые мир природы оказался полностью заключен в рукотворный контейнер. В тот момент, когда Земля оказалась внутри этого нового артефакта, Природа закончилась, а Экология родилась. «Экологическое» мышление стало неизбежно, как только планета возвысилась до статуса произведения искусства[144].

Это высказывание заслуживает дальнейшего анализа. Запуск советского «Спутника» в 1957 году – это первый случай, когда люди смогли взглянуть на Землю извне, и с тех пор мы рассматриваем ее в основном как некий артефакт, посредством космических технологий. В своей книге «Vita activa, или О деятельной жизни» Ханна Арендт также говорит, что это событие «по значению <…> не уступит никакому другому, ни даже расщеплению атома», ведь оно свидетельствует о том, как сказал Константин Циолковский, что «человечество не навсегда останется приковано к Земле»[145] (Арендт цитирует это место). Такое освобождение от Земли напрямую сталкивает человечество с бесконечной Вселенной и готовит к космическому нигилизму. Именно в этот момент природа закончилась, а экология родилась. В отличие от того смысла, что в конце XIX века в термин «экология» вкладывал Эрнст Геккель, имея в виду совокупность отношений между живым существом и окружающей средой[146], и в отличие от икскюлевского определения экологии как процесса отбора от Umgebung (физической среды) к Umwelt («интерпретации» мира живым существом), то, что под экологией подразумевает Маклюэн, уже не является биологической концепцией. У Маклюэна Земля рассматривается как кибернетическая система, контролируемая и управляемая машинами, находящимися на ее поверхности и в космосе. Мы становимся свидетелями исчезновения Земли, ведь она непрерывно поглощается планом имманенции, создаваемым рекурсивной логикой кибернетики.

Гибридность естественной среды и машин образует гигантскую систему, и именно в этой концептуализации заканчивается природа и начинается экология. Экология в широком смысле, выходящем за границы биологии, – понятие не природы, а, скорее, кибернетики[147]. Это станет яснее, если мы обратимся к понятию Геи, введенному Джеймсом Лавлоком для описания экологической системы Земли: «кибернетическая система с гомеостатическими тенденциями, о которых свидетельствуют химические аномалии в атмосфере Земли»[148]. Таким образом мы быстро приходим к заключению, что современные машины уже не механистичны, а экология отнюдь не естественна: на самом деле, современные машины и экология – это два дискурса, следующие одному и тому же принципу, а именно кибернетике. Разница, если хочется это подчеркнуть, в том, что мы уже отошли от отдельных машин, вроде тех автоматических механизмов на манчестерских фабриках XIX века, которые описывал Маркс, и речь теперь идет о технических системах, соединяющих различные машины и создающих между ними рекурсивные связи. Эти системы разнообразны по масштабам: от локальной сети до планетарной системы, такой как техносфера Земли. Я хочу теперь задаться вопросом о последствиях такого переопределения (отношений) машины и экологии.