Шмиттовский «Номос Земли» начинается и заканчивается размышлением об истории техники: после столетий сухопутного и морского соперничества в XX веке мы наблюдаем подъем воздушных сил – от военной авиации до межконтинентальных ракет. В XXI веке власть сосредоточена уже не в парламентах, а в инфраструктурах. Некоторые наблюдательные авторы отметили, что на европейских банкнотах, выпущенных в 2003 и 2013 годах, изображены уже не портреты политических и исторических фигур, а элементы инфраструктуры. Сегодня, как никогда раньше, технологическая конкуренция является полем битвы на всех уровнях – от бизнеса до военной обороны и государственного управления. Инфраструктура – концепция не только материалистическая: помимо экономических, операционных и политических функций, она также включает в себя сложные системы аксиологических, эпистемологических и онтологических предположений, которые, возможно, на первый взгляд незаметны. Именно поэтому концепция разнообразия, центральная для планетарного мышления, еще не осмыслена. Чтобы лучше представить себе, как может выглядеть планетарное мышление (это задача, выполнить которую здесь в полной мере невозможно), мы начнем с того, чем планетарное мышление не является. Таким образом мы сможем наметить его контуры.

Планетарное мышление – это не сохранение разнообразия, противостоящее внешним угрозам, а создание разнообразия. Диверсификация основана на признании локальности – не только для сохранения ее традиций (хотя они по-прежнему очень важны), но и для внедрения инноваций в ее интересах. Мы, как земные создания, всегда уже приземлены, но это не значит, что мы знаем, где находимся, нас дезориентирует планетаризация, подобно тому как, глядя на Землю с Луны, мы перестаем замечать почву под ногами[131]. Со времен Коперника бесконечность космоса предстает перед нами как великая пустота. Чувству незащищенности и нигилистическим настроениям, присущим этой пустоте, противостояла картезианская субъектность, возвращающая все сомнения и страхи самому человеку. Сегодня картезианская медитация сменилась торжеством антропоцена, возвращением человека после долгого «скатывания из центра к x»[132]. Сегодня бесконечность космоса означает бесконечные возможности для эксплуатации ресурсов. Человечество уже начало покидать Землю и устремляться к темной материи, о которой нам не известно практически ничего. Диверсификация – это императив грядущего планетарного мышления, а оно, в свою очередь, требует возвращения на Землю.

Планетарное мышление – это не националистическое мышление. Напротив, оно должно выйти за пределы границ, уже установленных концепцией национального государства и его дипломатией. Какова конечная цель существования народа или нации? Только ли в возрождении имени собственного? Именно так последнее столетие проявляет себя дипломатия, с тех пор как национальное государство стало основной единицей измерения в геополитике. Дипломатия основывается на сильном национальном интересе и националистических настроениях, которые привели к отрицанию экологических кризисов и глобального распространения пандемий. Таким образом, как ни парадоксально, внезапное признание текущего кризиса может быть вызвано дипломатической необходимостью. Националистические настроения подпитываются экономическим ростом и военной экспансией, которые расцениваются как единственное средство защиты от внешних угроз. Должна появиться новая дипломатия: эпистемологическая, основанная на проекте техноразнообразия. Ее инициаторами, скорее всего, станут производители знания и интеллектуалы, а не дипломаты, которые всё больше превращаются в потребителей и жертв социальных сетей.

Планетарное мышление – это не дзен-просветление и не христианское откровение. Это признание того, что мы находимся и продолжим находиться в катастрофе. Согласно Шмитту, Бог уже передал свою власть человеку, а человек передал ее машинам[133]. Новый номос Земли должен быть осмыслен в соответствии с историей техники и ее будущим – именно этому будущему техники Шмитт так и не уделил достаточно внимания. Еще предстоит обсудить, как разработать новые практики проектирования и новые корпусы знаний – от сельского хозяйства до промышленного производства, – которые не просто будут служить индустрии, но и смогут ее преобразить. Перед нами также встает вопрос о роли университетов и производстве ими знаний – помимо того, что они функционируют как фабрики для технологической дестабилизации и акселерации. Такая перестройка знаний и практик – главный вызов в переосмыслении университета XXI века.

Биоразнообразие, нооразнообразие и техноразнообразие – сферы не отдельные, а тесно переплетенные и взаимозависимые. Современные люди покорили сушу, море и воздух с помощью технологического бессознательного. Пока гегельянство не породило первый трактат по философии техники, они редко задавались вопросом о природе изобретенных ими инструментов. Философия техники, официально начавшаяся с Эрнста Каппа и Карла Маркса, стала приобретать значительную популярность в академической среде. Но будет ли «технологического сознания» достаточно, чтобы задать нам иное направление после модерна?[134] Или оно лишь застолбит за модернистским проектом центральное место, подобно тому как в развивающихся странах техника считалась основной производительной силой? Планетаризация, вероятно, будет продолжаться еще долго. Вряд ли мы встрепенемся от сопровождающих ее необратимых бедствий, ведь их всегда можно подчинить тщеславному человеческому желанию вновь утвердиться в роли трагического героя. Вместо этого нам предстоит проложить иные пути обустройства новых форм жизни в постметафизическом мире. Это и остается задачей планетарного мышления.

Продолжение следует…