Размышление о глобализации, которая одновременно заводит нас в тупик и выводит из него, не является планетарным мышлением. Глобальное мышление – это диалектическое мышление, опирающееся на дихотомию «глобальное – локальное». Оно порождает чудовищ-близнецов: с одной стороны – империализм, с другой – фашизм и национализм. Первый универсализирует свою эпистемологию и этику; второй раздувает значимость внешних угроз и традиционных ценностей. Пандемия коронавируса ускорила недавний геополитический сдвиг. Объявляя конец глобализации, пандемия не дает истинного видения будущего – лишь чувство, что она знаменует собой начало эпохи катастроф. Призывы же к сохранению «ancien régime»[123], звучащие среди элит, сводятся лишь к борьбе за регрессивную политику.

Планетарное мышление – это прежде всего императив диверсификации. Концепция «диверсификации» – фасад глобализации – основывается на разделении технонауки и культуры. В этом смысле культура сводится к «бестехнологическим» ритуалам, социальным отношениям, обычаям, кухне и иным формам символического обмена. Мультикультурализм исходит из модернистского предположения о разделении техники и природы. При этом под техникой здесь подразумевается только современная техника, возникшая после промышленной революции. Природа же в этом случае понимается лишь как внешняя среда или совокупность сущностей, не созданных человеком. Мы неизбежно сталкиваемся с диалектикой природы, благодаря которой та должна будет «сжечь себя, как феникс, чтобы, омолодившись, выйти из этого внешнего бытия в виде духа»[124]. Такова природа логики, которая полностью совместима с современной наукой и техникой. Разнообразие, обещанное глобализацией и отраженное в мультикультурализме, далеко от подлинного, ведь оно основано на концепции разъединения природы и техники. Именно поэтому в своем исследовании индейского перспективизма Эдуарду Вивейруш де Кастру предлагает мультинатурализм в противовес мультикультурализму. Согласно Вивейрушу де Кастру, мультинатурализм утверждает множественность природ, в то время как мультикультурализм основывается на модернистской концепции гомогенной природы. Не поставив вопрос о природе и технологии заново, мы окажемся в ловушке системы, подкрепляемой положительной обратной связью, подобно алкоголикам, которые уже не могут остановиться, вновь сделав глоток спиртного.

Мы, современные люди, – алкоголики. И, вероятно, акселерация действительно представляется нам спасением, через квазитрагический жест, воплощающий то, в чем Жиль Делёз и Феликс Гваттари когда-то упрекали Самира Амина: «быть может, потоки еще недостаточно детерриторизованы, <…> [нужно] „ускорять процесс“»[125]. Планетарное мышление – это не просто акселерация, а скорее диверсификация. Оно появляется благодаря планетаризации, но вместе с тем бросает все усилия на то, чтобы выйти за ее пределы и преобразовать ее. Три понятия разнообразия, составляющие то, что мы называем планетарным мышлением, – это биоразнообразие, нооразнообразие и техноразнообразие.

Биоразнообразие – это, в сущности, вопрос локальности. Оно определяется конкретной географической средой и поддерживается особыми отношениями между человеческими и нечеловеческими существами. Технические изобретения – основа народа, в смысле ритуалов, обычаев и орудий – очерчивают эти отношения и выступают в них посредником. Модернизация и ее производственная метафизика признают подобные различия, но низводят их до случайности. Это не значит, что западный премодерн или незападный немодерн лучше западного модерна, но значит, что нам не стоит поспешно отказываться от ценности ни одного из них. Человеческий вид – только часть большой системы, так что антигуманистический жест не поможет нам далеко продвинуться. Многие исследователи уже говорили, что обновление отношений между человеком и нечеловеком сегодня особенно насущно и необходимо. Среди них выделяются антропологи «онтологического поворота», например Филипп Дескола, и школа «мультивидов», представленная Донной Харауэй – эти два лагеря разделяет «приверженность» культурализму или натурализму соответственно.

Около ста лет назад Пьер Тейяр де Шарден ввел понятие ноосферы[126]. Вкратце, идея заключается в том, что охватывающая Землю техническая эволюция, начавшаяся одновременно с гоминизацией, в итоге достигнет своей кульминации – появления «сверхмозга»[127]. Под технической эволюцией здесь подразумевается вестернизация. По мнению Тейяра де Шардена, Восток – это «анти-время и анти-эволюция», в то время как Запад идет «путем конвергенции, в том числе любви, путем прогресса и синтеза, признавая реальность времени и эволюции и видя мир как органическое целое»[128]. С религиозной точки зрения, ноосфера Тейяра де Шардена призвана стать христогенезом, универсализацией любви, с технологической точки зрения – это универсализация определенных мировоззрений и эпистемологий. «Сверхмозг», или «мозг всех мозгов», – свидетель воплощения Царствия Божьего на земле, но кроме того – это триумф эволюционного и прогрессивного западного мышления. Кульминация ноосферы – это, конечно, не диверсификация, а скорее конвергенция, ошибочно принимаемая за христианскую всеобщую любовь, или «Единое». Ноосфера должна быть фрагментирована и диверсифицирована, и подобная фрагментация или диверсификация будут возможны, лишь если мы продолжим развивать разнообразие мышления и мышление о техноразнообразии. Благодаря развитию техноразнообразия, мы можем трансформировать как человеческие и нечеловеческие отношения, так и политэкономию.

И биоразнообразие, и нооразнообразие обусловлены техноразнообразием. Без техноразнообразия у нас останутся лишь однородные способы взаимодействия с нечеловеческими агентностями и самим миром – как будто однородное равно универсальному. Если мы считаем технику нейтральной и универсальной, можно повторить то, что в XX столетии Арнольд Тойнби говорил про наивный импорт западных технологий азиатскими странами в XIX веке. А именно: он утверждал, что в XVI веке страны Дальнего Востока отвергали европейцев, поскольку вместе с технологиями те стремились экспортировать религию, зато в XIX столетии, когда Европа экспортировала уже только технологии, Дальний Восток воспринял их как нейтральную силу, которую можно освоить своей собственной мыслью[129]. Карл Шмитт цитирует тот же отрывок из Тойнби, описывая, как промышленная революция и технологический прогресс привели к господству морского Dasein: «Восток должен позволить нам развивать его»[130].