Тотальная мобилизация стала возможной благодаря стремительной технологической акселерации: она требует, чтобы люди и другие существа подстраивались под всё более интенсивную технологическую эволюцию. Индустрия доставки еды и ее онлайн-платформы – наглядный пример того, как используется человеческое тело, чтобы компенсировать несовершенство алгоритмов. Кочевник, человек-велосипед, выполняет заказы, которые делают люди-приложения. Всем этим движет психогеография, продиктованная голодом и желанием. Чтобы избежать наказания со стороны цифровых данных, кочевник идет даже на риск гибели в ДТП. Поломка велосипеда причиняет курьеру больше несчастья, чем страдания его биологического тела. Боль возникает из-за неспособности выполнить нормативы эффективности по заказам и доставкам. То, что описывал Маркс, говоря о фабричном производстве, и что до сих пор происходит на заводах Foxconn[120] и других компаний, распространилось на все отрасли. Иными словами, рабочие во всех сферах автоматически отслеживаются и наказываются данными. Такая практика обещает повысить эффективность управления на всех уровнях посредством всеобщей исчислимости: от объектов до живых существ, от индивидов до государств. Это проявление того, что Хайдеггер называл Gestell, или «постав»: сущность современной технологии, согласно которой любое существо рассматривается как подлежащий исчислению постоянный резерв.

Gestell проявляется как кинетическая политика, которую Петер Слотердайк называет ключевой характеристикой модерна. Слотердайк соотносит этот кинетизм с «тотальной мобилизацией» – термином, который Эрнст Юнгер, как известно, использовал для описания кинетики военного времени[121]. Тотальная мобилизация выражается в «наличии» и «доступности» материалов, информации и финансов. В примере со службой доставки еды тотальная мобилизация якобы позволяет самой «аутентичной» еде, со всем ее ожидаемым вкусом и теплом, появиться на вашем кухонном столе. Тотальная мобилизация товаров – это также циркуляция человеческого труда и его двойника – отрицания «природы». Движимая необходимостью ускорения, она формирует глобальную эпистему и эстетику. Осознание мира как целого земного шара – это непрерывный метафизический проект, начатый еще в Античности. Завершение этого проекта посредством современной техники не сулит плавного перехода в постметафизический мир, свободный от метафизики. Напротив, власть этой метафизической силы над судьбой человека не ослабевает.

Неизменным остается вопрос: куда движется эта метафизическая сила? Или куда она хочет двинуться?

В другом тексте я уже утверждал, что глобализация, понимаемая как односторонний процесс колонизации, ныне столкнулась с диалектикой раба и господина[122]. Отношения раба и господина в конечном счете подрывает чрезмерная зависимость от определенной страны – как фабрики и как рынка. Вожделение (Begierde), желание «раба» быть признанным (в данном случае националистическое) реализуется посредством труда и технологии, и тем самым отношение «господин – раб» переворачивается. «Господин», осознав противоречивость этого момента, должен заново утвердить собственные границы и уменьшить свою зависимость, чтобы «раб» больше не представлял для него угрозы и снова стал подчиненным. Этот момент легко счесть концом глобализации: Запад должен перестроиться и организовать свои стратегии по-новому, локализуя и изолируя угрозы собственному доминированию. Вероятно, глобализация подошла к концу не из-за упорства (тихо угасшего) антиглобалистского движения, а скорее потому, что в ней, как в историческом этапе, обнаружилось больше недостатков, чем потенциальных преимуществ. Этот противоречивый и конфронтационный момент еще не получил своего разрешения или, лучше сказать, «примирения» в гегелевском смысле. В полной мере этот процесс отражает немецкое слово Versöhnung, которое использует сам Гегель, говоря о примирении: одна из сторон уравнения должна признать другую отцом, а себя осознать сыном.

Вне зависимости от того, кто будет играть роль сына в этой драме, природа кинетической политики не изменится. Пока прежняя форма глобализации сохраняется, страны-рабы будут ратовать за нее и обвинять господствующие страны в антиглобализме. Отрезая себя от стран-рабов, (прежде) господствующие страны тоже страдают, теряя выгоды, которыми они наслаждались на протяжении последнего столетия. Несчастное сознание возникает и так и остается неразрешенным. Мы можем наблюдать эту диалектику издалека, но задаваться вопросами о ее природе и будущем по-прежнему необходимо. Нет оснований упрекать Гегеля – напротив, по-прежнему стоит восхищаться его методом устремлять рациональность к Абсолюту, – но нужно проанализировать ошибки его последователей. Во-первых, диалектическое движение мирового духа – лишь историческая реконструкция. Подобно сове Минервы, расправляющей крылья только с наступлением сумерек, оно всегда опаздывает. Если проецировать его в будущее, оно легко может пасть жертвой Schwärmerei (чрезмерной эмоциональности или энтузиазма), как произошло с Фрэнсисом Фукуямой и его «Концом истории и последним человеком». Во-вторых, диалектическое движение господина и раба меняет не природу власти, а только ее конфигурацию (иначе не было бы нужды упразднять буржуазное общество, сменившее общество феодальное). Как в классической гегельянско-марксистской диалектике, победа пролетариата не выходит за рамки его собственного господства как осуществления власти. Такая диалектика подразумевает победу над господином, без осознания, что та же самая власть перерождается в нового монстра. Это общее слепое пятно марксистов. Желание свергнуть «господина» может привести лишь к «триумфу» рынка, ведь тогда господствующие страны будут обвинены в антирыночном и антиглобалистском поведении. Такая смена власти – лишь перспектива открытого рынка, а значит еще более интенсивной планетаризации и пролетаризации. Мы находимся в тупике, требующем радикального пересмотра концепций и практик.