Вернемся к вопросу о границах и природе той войны, что мы ведем сегодня, – генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш назвал ее самым серьезным вызовом для организации со времен Второй мировой войны. Война с вирусом – это прежде всего война информационная. Враг невидим. Его можно обнаружить, лишь вооружившись информацией о сообществах и передвижениях отдельных людей. Результативность борьбы в этой войне зависит от способности собирать и анализировать данные, мобилизовывать доступные ресурсы для достижения наибольшей эффективности. В странах, где введена жесткая онлайн-цензура, вирус можно локализовать как «чувствительное» ключевое слово, циркулирующее в соцсетях. Употребление термина «информация» в политических контекстах часто сводится к пропаганде, однако мы не должны воспринимать это лишь как вопрос массмедиа, журналистики или даже свободы слова. Инфовойна – это война XXI века. Это не конкретный вид войны, а война в ее перманентности.
В своих лекциях, собранных в книге «Нужно защищать общество», Мишель Фуко переиначил афоризм Карла фон Клаузевица «Война – это политика, продолженная другими средствами» в «Политика – это война, продолженная другими средствами»[112]. Хотя такая инверсия уже предполагает, что война перестала принимать форму, которую подразумевал Клаузевиц, дискурс об инфовойне у Фуко разработан еще не был. В 1999 году в Китае вышла книга «Война без ограничений»[113] за авторством двух старших полковников ВВС в отставке. Вскоре эта книга была переведена на французский и, как считается, оказала влияние на философскую группу Tiqqun, а затем и на Невидимый комитет (Le Comité invisible). Два отставных офицера – хорошо знакомые с Клаузевицем, но не читавшие Фуко – пришли к выводу, что традиционные войны постепенно угаснут, а на смену им придут войны имманентные, в значительной степени порожденные и ставшие возможными благодаря информационным технологиям. Эту книгу можно читать как анализ глобальной военной стратегии США, но также, что более важно, – это проницательный анализ того, как инфовойна переопределяет политику и геополитику.
Война против коронавируса – это еще и война с ложной информацией и дезинформацией, характерной для политики постправды. Может быть, вирус – это случайное событие, спровоцировавшее текущий кризис, но сама война уже не контингентна. Инфовойна открывает две другие (в некоторой степени фармакологические) возможности: во-первых, война, в которой государство больше не принимается в качестве единицы измерения, а вместо этого постоянно детерриторизируется с помощью невидимого оружия и отсутствия четких границ; во-вторых – гражданская война, принимающая форму конкурирующих инфосфер. Война против коронавируса – это война с переносчиками, причем война, которая ведется при помощи фальшивых новостей, слухов, цензуры, поддельной статистики, недостоверной информации и т. д. Параллельно с США, использующими технологии Кремниевой долины, чтобы расширить свою инфосферу и охватить бо́льшую часть населения Земли, Китай также построил одну из самых больших и сложных инфосфер в мире, оснащенную как человеческими, так и машинными файрволами. Это позволило сдержать распространение вируса в стране с населением 1,4 миллиарда человек. Китайская инфосфера расширяется благодаря инфраструктуре инициативы «Один пояс, один путь», а также уже созданным сетям в Африке. Во имя безопасности и интеллектуальной собственности США вынуждены блокировать компанию Huawei, препятствуя расширению ее инфосферы. Конечно, в инфовойне сражаются не только государства. Внутри Китая различные фракции воют друг с другом через государственные информагентства, традиционные СМИ, вроде газет, и независимые медиа. Например, проверкой официальных данных о распространении заболевания занимались как традиционные, так и независимые медиа, что вынуждало правительство признавать свои ошибки и распределять больше медицинского оборудования по больницам Уханя.
Коронавирус делает имманентность инфовойны очевидной: он вынуждает национальные государства защищать свои физические границы и одновременно технологически и экономически выходить за их пределы, создавая границы новые. Инфосферы создаются людьми и, несмотря на значительное развитие в последние десятилетия, остаются неопределенными в своем становлении. В той мере, в которой представление о ко-иммунитете – будь то возможный коммунизм или взаимопомощь между странами – остается лишь абстрактной солидарностью, оно уязвимо для цинизма, как мы уже видели в случае с понятием «человечество». За последние десятилетия некоторые философские дискурсы смогли взрастить абстрактную солидарность, способную превратиться в сектантские сообщества, где иммунитет определяется согласием и несогласием. Абстрактная солидарность привлекательна, именно потому что она абстрактна: в отличие от конкретной, она не укоренена и лишена локальности. Она может быть перенесена куда угодно и может обитать где угодно. Но абстрактная солидарность – это продукт глобализации, метанарратив (или даже метафизика) того, что уже давно столкнулось со своим собственным концом.
Настоящий ко-иммунитет – это не абстрактная солидарность, а скорее, конкретная солидарность, ко-иммунитет которой должен лечь в основу следующей волны глобализации (если она вообще будет). Бесчисленное количество актов истинной солидарности было совершено с начала пандемии: важно, кто купит вам продукты, если вы не можете сходить в супермаркет, кто даст вам маску, когда нужно посетить больницу, кто предложит респираторы для спасения жизней и так далее. Солидарность есть и в медицинских сообществах, которые обмениваются информацией для разработки вакцин. Жильбер Симондон различал абстрактное и конкретное посредством технических объектов: абстрактные технические объекты мобильны и отделимы, как те, что были у энциклопедистов XVIII века и (по сей день) внушают оптимизм относительно возможности прогресса; конкретные же технические объекты заземлены (возможно, буквально) как в человеческом мире, так и в природном, становясь посредником между ними. Кибернетическая машина конкретнее механических часов, а они, в свою очередь, конкретнее простого орудия. Можем ли мы, таким образом, вообразить себе конкретную солидарность, которая была бы способна преодолеть тупик иммунологии, основанной на национальных государствах и абстрактной солидарности? Можем ли мы рассматривать инфосферу как возможность, ведущую к такой иммунологии?
Возможно, нам нужно расширить понятие инфосферы в двух направлениях. Во-первых, построение инфосфер можно понимать как попытку достичь техноразнообразия, то есть демонтировать монотехнологическую культуру изнутри и избежать «дурной бесконечности». Такая диверсификация технологий подразумевает также и диверсификацию образа жизни, форм сосуществования, экономики и так далее, ведь технология, в той мере, в которой она является космотехникой, включает в себя различные отношения с большим космосом и с нечеловеческим[114]. Эта технодиверсификация не подразумевает навязанных технологии этических границ, ведь они всегда появляются слишком поздно и нередко обречены на то, чтобы быть нарушенными. Не изменив наши технологии и наше отношение к ним, мы сохраним биоразнообразие лишь в порядке исключения, не обеспечив его устойчивость. Другими словами, без техноразнообразия мы не сможем поддерживать биоразнообразие. Коронавирус – не месть природы, но результат монотехнологической культуры, в которой технология теряет свою собственную почву и при этом стремится стать основой для всего остального. Монотехнологизм, в котором мы живем сейчас, игнорирует необходимость сосуществования и продолжает рассматривать Землю лишь как постоянный резерв. Порочная конкуренция, которую он поддерживает, породит лишь новые катастрофы. Следуя этой точке зрения, после истощения и опустошения космического корабля под названием «Земля» нам останется лишь приступить к такому же истощению и опустошению космического корабля «Марс».
Во-вторых, инфосферу можно рассматривать как конкретную солидарность, выходящую за пределы границ, как иммунологию, которая уже не берет за точку отсчета национальное государство, причем рассматривать вместе со всеми ее международными организациями, на деле оказывающимися марионетками мировых держав. Чтобы такая конкретная солидарность возникла, нам необходимо техноразнообразие, развивающее альтернативные технологии: новые социальные сети, инструменты совместной работы и инфраструктуры цифровых институтов, которые смогут стать основой глобального сотрудничества. У цифровых медиа уже есть своя долгая социальная история, хотя за пределами продуктов Кремниевой долины (и WeChat в Китае) мало какие форматы обрели глобальный масштаб. Во многом это обусловлено унаследованной философской традицией (с ее противопоставлениями природы и техники, культуры и техники), не способной осознать возможность множественности технологий. Технофилия и технофобия становятся симптомами монотехнологической культуры. Мы знаем, что в последние десятилетия развивалась хакерская культура, движения за бесплатное ПО и ПО с открытым исходным кодом. Однако их внимание в основном сосредоточено на разработке альтернатив гегемонистским технологиям, а не на создании альтернативных форм доступа, сотрудничества и, что важнее, эпистемологии.
Инцидент с коронавирусом неизбежно ускорит процессы цифровизации и подчинения экономике данных, поскольку именно они оказались наиболее эффективны в борьбе с пандемией – например, как мы уже видели, даже страны, где обычно к неприкосновенности частной жизни относятся бережно, последовали идее отслеживать заболеваемость с помощью данных мобильных устройств. Возможно, нам стоит сделать паузу и задать вопрос: нельзя ли использовать этот ускоряющийся процесс цифровизации как возможность, как kairos, который подчеркивает текущий глобальный кризис? Призывы к глобальному ответу посадили всех нас в одну лодку, и цель вернуться к «нормальной жизни» не является удовлетворительным ответом. Вспышка коронавируса ознаменовала первый за более чем двадцать лет случай, когда все университетские факультеты стали предлагать обучение онлайн. Причин сопротивляться цифровому обучению немало, но большинство из них незначительны и порой иррациональны (даже институты, занимающиеся цифровыми культурами, продолжают считать физическое присутствие важным для управления человеческими ресурсами). Онлайн-преподавание не сможет полностью заменить физическое присутствие, зато оно радикальным образом расширяет доступ к знаниям и возвращает нас к вопросу об образовании в то время, как многие университеты теряют финансирование. Позволит ли вызванная коронавирусом приостановка нормальной жизни изменить эти привычки? Например, сможем ли мы воспользоваться тем, что в ближайшие месяцы (а может, и годы) большинство университетов мира будут использовать онлайн-обучение, и воспринять это как шанс создать серьезные цифровые институты беспрецедентного масштаба? Глобальная иммунология требует подобных радикальных перестроек.
Эпиграф к этому эссе – цитата из незаконченной работы Ницше «Философия в трагическую эпоху Греции», написанной около 1873 года. Вместо того чтобы отсылать к своему собственному исключению из философской дисциплины, Ницше ассоциирует культурное обновление с философами Древней Греции, которые стремились примирить науку и миф, рациональность и страсть. Мы живем уже не в трагическую эпоху, а в эпоху катастроф, когда одного лишь трагистского или даосского мышления недостаточно для спасения. В условиях болезни глобальной культуры мы остро нуждаемся в реформах, движимых новым мышлением и новыми принципами, которые позволят нам освободиться от того, что прежде философия навязывала и игнорировала. Коронавирус разрушит многие институты, которым и без того угрожали цифровые технологии. Кроме того, он потребует усиления слежки и других иммунологических мер как против вируса, так и против терроризма или угроз национальной безопасности. В этот момент нам также понадобится более сильная конкретная цифровая солидарность. Цифровая солидарность не тождественна призыву чаще пользоваться Facebook, Twitter или WeChat; речь о необходимости вырваться из порочной конкуренции монотехнологической культуры, создать техноразнообразие с помощью альтернативных технологий и соответствующих им форм жизни и найти способы существования на планете и в космосе. Возможно, нам не нужны никакие метафизические пандемии в нашем постметафизическом мире. Возможно, не нужна нам и вирус-ориентированная онтология. Что нам действительно нужно, так это конкретная солидарность, допускающая различия и расхождения – пока не наступили сумерки.
Я хотел бы поблагодарить Брайана Квана Вуда и Питера Лемменса за их комментарии и редакторские замечания к черновикам этого эссе.