Если следовать Шмитту, ВОЗ – в первую очередь инструмент деполитизации, поскольку с задачей предупредить о коронавирусе любое информационное агентство справилось бы лучше. В самом деле, некоторые страны действовали слишком медленно, следуя именно поступавшим от ВОЗ ранним оценкам ситуации. Как пишет Шмитт, международный представительный орган, созданный во имя человечества, «не устраняет возможность войн, равно как и не устраняет государства. [Он] вводит новые возможности войн, разрешает войны, поощряет войны и снимает целый ряд помех для войны за счет того, что легитимирует и санкционирует определенные войны»[108]. Глобальными руководящими органами управляют мировые державы и транснациональный капитал со времен Второй мировой войны – разве это не продолжение той же логики? Разве этот вирус, который в начале можно было взять под контроль, не погрузил мир в глобальное состояние войны? Но эти организации лишь подпитывают глобальную болезнь, в которой монотехнологическая экономическая конкуренция и военная экспансия являются единственными целями, отрывая человека от его укорененных в земле локальностей и заменяя их фиктивными идентичностями, сформировавшимися благодаря современным национальным государствам и информационным войнам.

Изначально концепция чрезвычайного положения была призвана дать возможность суверену иммунизировать население, однако со времен 9/11 она стала превращаться в политическую норму. Нормализация чрезвычайного положения – это не только выражение абсолютной власти суверена, это еще и признак того, что современное национальное государство пытается, но не может противостоять глобальной ситуации, расширяя и утверждая свои границы всеми доступными техническими и экономическими средствами. Пограничный контроль может быть эффективным иммунологическим актом лишь в том случае, если мы понимаем геополитику в терминах суверенных государств, определяемых границами. После холодной войны нарастающая конкуренция привела к формированию монотехнологической культуры, уже не уравновешивающей экономический и технический прогресс, а скорее, ассимилирующей их, двигаясь к апокалиптическому финалу. Конкуренция, основанная на монотехнологии, уничтожает ресурсы Земли ради соперничества и выгоды и не позволяет ни одному игроку выбирать какой-то другой путь или направление – «техноразнообразие», о котором я уже много писал. Техноразнообразие не просто означает то, что разные страны создают один и тот же тип технологии (монотехнологию) под разными брендами и со своими незначительными особенностями. Скорее, речь идет о множестве космотехник, которые отличаются друг от друга ценностями, эпистемологиями и формами существования. Нынешнюю форму конкуренции, которая использует экономические и технические средства, чтобы взять верх над политикой, часто приписывают неолиберализму, в то время как трансгуманизм, его близкий родственник, рассматривает политику лишь как гуманистическую эпистемологию, которая скоро будет преодолена благодаря технологическому ускорению. Так мы приходим к тупику современности: страх быть превзойденным конкурентами не позволяет легко выйти из подобной конкуренции. Это напоминает метафору современного человека у Ницше: группа людей навсегда покидает свою деревню, чтобы отправиться в плаванье в погоне за бесконечностью, но, оказавшись в середине океана, осознает, что бесконечность – это не пункт назначения[109]. И нет ничего страшнее бесконечности, когда назад уже не повернуть.

Как любая катастрофа, коронавирус может заставить нас задаться вопросом: куда мы направляемся? Хоть мы и знаем, что устремляемся только в бездну, всё же нами движет трагистский импульс «стараться жить». В условиях ужесточившейся конкуренции интересы государств теперь связаны не с их гражданами, а с экономическим ростом, и лишь вкладом в него обусловлена любая забота о населении. Это наглядно видно на примере Китая, где сообщения о коронавирусе поначалу замалчивались, а затем, когда Си Цзиньпин предупредил, что меры по борьбе с вирусом вредят экономике, количество новых случаев заражения резко упало до нуля. Та же самая безжалостная экономическая «логика» побудила и другие страны занять позицию «подождем и посмотрим», ведь превентивные меры, вроде ограничений на поездки (против которых выступала ВОЗ), проверок в аэропортах и переноса Олимпийских игр, пагубно влияют на туризм.

СМИ, как и многие философы, выдвигают несколько наивный аргумент об «авторитарном азиатском подходе» и якобы либеральном/либертарианском/демократическом подходе стран Запада. Авторитарный путь Китая (или Азии) – часто ошибочно трактуемый как конфуцианский, хотя конфуцианство вовсе не является авторитарной или насильственной философией, – оказался эффективен в управлении населением: уже широко распространенные технологии слежки за потребителем (распознавания лиц, анализа мобильных данных и т. п.) теперь использовались для выявления распространения вируса. Когда вспышки заболевания стали возникать в Европе, там всё еще шли споры о целесообразности использования персональных данных. Но если нам и вправду нужно выбрать между «азиатским авторитарным» и «западным либеральным/либертарианским» управлением, тогда азиатский авторитарный путь выглядит более подходящим для противостояния новым катастрофам, ведь либертарианский способ преодоления таких пандемий, в сущности, евгенический – позволить самоотбору быстро уничтожить пожилое население. Как бы то ни было, все эти культурные эссенциалистские противопоставления вводят нас в заблуждение, ведь они не берут в расчет ни солидарность со спонтанностью, возникающие внутри сообществ, ни разнообразные моральные обязательства перед пожилыми людьми и родственниками. Однако подобного рода неведение необходимо для тщеславной демонстрации собственного превосходства.

Но куда еще может двинуться наша цивилизация? Масштаб этого вопроса по большей части превосходит наше воображение, оставляя нам лишь надежду на возможность в крайнем случае вернуться к «нормальной жизни», что бы это ни значило. Интеллектуалы XX века искали другие геополитические варианты и конфигурации, дабы выйти за границы шмиттовской концепции «политического», как, например, Деррида в своей книге «Политики дружбы», где он, отвечая Шмитту, деконструировал понятие дружбы. Деконструкция вскрывает онтологическое различие между дружбой и сообществом, предлагая другую политику, за пределами дихотомии «друг – враг», фундаментальной для политической теории XX века, а именно – гостеприимство. «Безусловное» и «неисчислимое» гостеприимство, которое можно назвать дружбой, в контексте геополитики интерпретируется как подрыв суверенитета. Так, японский философ-деконструктивист Кодзин Каратани утверждал, что вечный мир, о котором мечтал Кант, возможен лишь в ситуации, когда суверенитет дарован в духе «экономики дара» по Моссу, которая должна прийти на смену глобальной капиталистической империи[110]. Однако такая возможность требует упразднения суверенитета или, другими словами, упразднения национальных государств. Для этого, по мнению Каратани, вероятно, потребуется Третья мировая война, а за ней возникнет международный орган управления, обладающий большей властью, чем Организация Объединенных Наций. Но на практике политика Ангелы Меркель в вопросе беженцев и блистательная формула «одна страна, две системы», предложенная Дэн Сяопином, движутся к этой цели и без войны. У последней есть потенциал стать даже более совершенной и интересной моделью, чем федеративная система. Первая, однако, подвергается яростным нападкам, а последняя разрушается зашоренными националистами и догматизированными шмиттианцами. Если ни одна страна не захочет двигаться вперед, Третья мировая война станет самым быстрым вариантом.

Но прежде чем этот день настанет и прежде чем еще более страшная катастрофа приблизит нас к вымиранию (что мы уже ощущаем), нам всё же следует задаться вопросом: как должна выглядеть «организменная» глобальная иммунная система, помимо требования сосуществовать с коронавирусом?[111] Какого рода ко-иммунитет, или ко-иммунизм (неологизм, предложенный Слотердайком), возможен, если мы хотим, чтобы глобализация продолжалась, и продолжалась менее противоречивым образом? Предложенная Слотердайком стратегия ко-иммунитета выглядит интересно, но политически неоднозначно (отчасти потому, что эта тема не была достаточно проработана в основных трудах автора): она колеблется между пограничной политикой крайне правой партии «Альтернатива для Германии» (АдГ) и «зараженным иммунитетом» Роберто Эспозито. Однако проблема в том, что, продолжая следовать логике национальных государств, мы никогда не придем к ко-иммунитету. Не только потому что государство – не клетка и не организм (как бы ни была эта метафора привлекательна и удобна для теоретиков), но, что более важно, потому что сама концепция может породить иммунитет, основанный только на разделении друг/враг, независимо от того, принимает он форму международных организаций или советов. Современные государства, составленные из своих граждан, подобно Левиафану, не имеют других интересов, кроме экономического роста и военной экспансии, по крайней мере пока не настанет гуманитарный кризис. Преследуемые угрозой неминуемого экономического кризиса, национальные государства становятся источником (а не мишенью) манипулятивных фейковых новостей.