Во время европейского миграционного кризиса 2016 года философ Петер Слотердайк в своем интервью журналу Cicero критиковал канцлера Германии Ангелу Меркель: «Нам еще предстоит научиться восхвалять границы <…>. Рано или поздно европейцы выработают эффективную единую пограничную политику. В долгосрочной перспективе территориальный императив превалирует. В конце концов, нет никакого морального обязательства самоуничтожения»[104]. Даже если Слотердайк заблуждался, утверждая, что Германия и ЕС должны были закрыть свои границы для беженцев, в ретроспективе, можно сказать, он был прав в том, что вопрос о границах не получил достаточного осмысления. Роберто Эспозито ясно отметил, что в вопросе функции границ сохраняется бинарная (полярная) логика: одна сторона настаивает на ужесточении контроля как на иммунологической защите от внешнего врага – это классическое, интуитивное понимание иммунологии как противостояния себя и Другого. Вторая же сторона предлагает избавиться от границ, обеспечив свободу передвижения и возможности ассоциации людей и товаров. Эспозито предполагает, что ни одна из этих двух крайностей – и сегодня это достаточно очевидно – не является желательной ни в этическом, ни в практическом плане[105].

Эпидемия коронавируса началась в Китае в середине ноября, а официальное предупреждение, за которым 23 января последовала изоляция Уханя, было объявлено лишь в середине того же месяца. Вспышка мгновенно повлекла международные пограничные проверки в отношении китайцев и даже просто людей азиатской внешности, которых идентифицировали как переносчиков вируса. Одной из первых транспортное сообщение с Китаем прекратила Италия; уже в конце января римская Консерватория Санта-Чечилия отстранила от занятий «восточных» студентов, даже тех, кто никогда в жизни не был в Китае. К подобным мерам – мы можем назвать их иммунологическими – прибегают из страха, но еще более глубокой причиной является невежество.

В Гонконге, который граничит с Шэньчжэнем (провинция Гуандун), одним из крупнейших очагов инфекции за пределами провинции Хубэй, звучали громкие призывы закрыть границу с Китаем. Правительство не пошло на такие меры, сославшись на рекомендации Всемирной организации здравоохранения воздерживаться от введения ограничений на поездки и торговлю с Китаем. Будучи одним из двух специальных административных районов Китая, САР Гонконг не должен противостоять Китаю или усугублять его тяжелую ситуацию неудовлетворительного (в последнее время) экономического роста. И всё же некоторые гонконгские рестораны разместили на дверях объявления о том, что больше не обслуживают посетителей, говорящих на путунхуа. Путунхуа ассоциировался с жителями материкового Китая, потенциальными переносчиками вируса, поэтому и сам диалект расценивался как признак опасности. Ресторан, который в обычных условиях принимает любого, кто может себе это позволить, теперь был открыт лишь для избранных.

Все формы расизма по сути своей иммунологичны. Расизм – это социальный антиген, ведь он четко разделяет свое и чужое, реагируя на любую нестабильность, вносимую чужим. Однако не все иммунологические действия можно считать расизмом. Если мы не признаем неоднозначность этих двух понятий, нас поглотит ночь, где все кошки серы. В случае глобальной пандемии иммунологическая реакция в особенности неизбежна, ведь распространению инфекции способствуют поезда и межконтинентальные перелеты. Пять миллионов жителей успели сбежать из Уханя до его закрытия, невольно вынеся вирус за пределы города. На самом деле, не имеет значения, жил ты в Ухане или нет, под подозрением каждый, ведь вирус может несколько дней находиться в организме человека, не вызывая симптомов, но при этом заражая окружающих. Есть иммунологические ситуации, избежать которых непросто, когда ксенофобия и микрофашизм становятся обыденностью на улицах и в ресторанах: стоит вам кашлянуть, и вот уже все на вас пристально смотрят. Сегодня людям как никогда нужна иммуносфера – то, что предлагал Петер Слотердайк, – как защита и как социальная организация.

Похоже, что иммунологические действия, несводимые исключительно к расистским проявлениям, оправдывают возвращение к границам – индивидуальным, социальным и национальным. Что в биологической, что в политической иммунологии, после многолетней дискуссии об организменной парадигме и парадигме «свой – чужой», современные государства возвращаются к пограничному контролю как к самой простой и интуитивной форме защиты, пусть даже против невидимого врага[106]. На самом деле мы боремся лишь с воплощенным образом врага. Нас ограничивает то, что Карл Шмитт называет политическим, определяемым различием между другом и врагом, – это определение, отрицать которое нелегко, а во время пандемии, вероятно, еще труднее. Когда враг невидим, его нужно воплотить и идентифицировать: сначала это были китайцы, азиаты, затем европейцы, североамериканцы, а внутри Китая – жители Уханя. Ксенофобия подпитывает национализм: или как свое, что считает ксенофобию неизбежным иммунологическим актом, или как чужое, что мобилизует ксенофобию ради укрепления собственного национализма как иммунологии.

Лига Наций была основана в 1919 году после Первой мировой войны (позже ее преемницей стала Организация Объединенных Наций) как попытка избежать войны путем объединения всех стран в общую организацию. Пожалуй, Карл Шмитт был справедлив в своей критике этой попытки: он утверждал, что Лига Наций, в 2019 году отметившая свой столетний юбилей, ошибочно понимала человечество как общую основу мировой политики, ведь человечество не является политическим концептом. Напротив, человечество – это концепт деполитизации, ведь определяя абстрактное человечество, которого не существует, «можно злоупотреблять „миром“, „справедливостью“, „прогрессом“, „цивилизацией“, чтобы истребовать их для себя и отказать в них врагу»[107]. Как известно, Лига Наций, собрание делегатов разных стран, оказалась неспособной предотвратить одну из крупнейших катастроф XX века – Вторую мировую войну, а потому на смену ей пришла Организация Объединенных Наций. Нельзя ли тот же самый аргумент применить к Всемирной организации здравоохранения, глобальной структуре, которая должна преодолевать национальные границы и предоставлять предупреждения, советы и руководство в вопросах глобального здравоохранения? Учитывая, что ВОЗ не сыграла практически никакой положительной роли в предотвращении распространения коронавируса (а может, даже сыграла отрицательную роль, ведь генеральный директор ВОЗ отказывался называть происходящее пандемией, пока это не стало очевидно всем), зачем вообще нужна эта организация? Естественно, труд профессионалов, работающих в ВОЗ и сотрудничающих с ней, заслуживает большого уважения, однако случай коронавируса вскрыл кризис политической функции этой крупной организации. Хуже того, мы можем критиковать этот гигантский, сжигающий деньги глобальный руководящий орган за его провал только в социальных сетях, словно крича против ветра, но никто не в силах что-либо изменить, поскольку демократические процессы протекают лишь на уровне государств.