В 1919 году, после Первой мировой войны, французский поэт Поль Валери в своем эссе «Кризис духа» написал: «Мы, цивилизации, теперь знаем, что мы смертны»[96]. Только в подобной катастрофе, и только après coup[97], приходит понимание, что мы – всего лишь хрупкие существа. Сто лет спустя летучая мышь из Китая – если коронавирус действительно распространился от летучих мышей – ввергла всю планету в еще один кризис. Будь Валери жив сегодня, ему бы не позволено было выходить из своего дома во Франции[98].

Кризису духа 1919 года предшествовал нигилизм, Ничто, терзавшее Европу до 1914-го. О предвоенной интеллектуальной среде Валери писал: «Я не вижу… ничего! Ничего… хотя в этом ничего заключено очень многое». В его стихотворении 1920 года «Le Cimetière Marin» («Кладбище у моря») – ницшеанский жизнеутверждающий призыв: «Ветер крепчает!.. Мы должны стараться жить!» Позже Хаяо Миядзаки позаимствовал эту строку в качестве названия своего анимационного фильма о Дзиро Хорикоси, инженере, который сконструировал для Японской империи истребители, впоследствии использовавшиеся во Второй мировой войне. Этот нигилизм возвращается вновь и вновь в форме ницшеанского испытания: демон проникает в твое самое одинокое одиночество и спрашивает, хочешь ли ты жить в вечном повторении одного и того же – того же паука, того же лунного света меж деревьев и того же демона, задающего тот же вопрос. Любая философия, которая не может сосуществовать с этим нигилизмом и противостоять ему напрямую, не дает удовлетворительного ответа, поскольку лишь делает больную культуру еще более нездоровой или же, в наши дни, скатывается в смешные философские мемы, гуляющие по соцсетям.

Начиная с XVIII века, нигилизм, с которым боролся Валери, непрерывно подпитывался технологическим ускорением и глобализацией. Ближе к финалу своего эссе Валери пишет:

Но поддается ли Европейский Разум – или, по крайней мере, самое ценное из того, что в нем есть, – полному распространению? Могут ли такие явления, как демократия, эксплуатация планеты и выравнивание технологий, предсказывать для Европы deminutio capitis и рассматриваться как безоговорочное решение судьбы?[99]

Европа, возможно, пыталась принять эту угрозу распространения, но противостоять ей в одиночку уже неспособна, и преодолеть ее посредством европейского «трагистского» духа, пожалуй, невозможно[100]. Слово «трагистский» отсылает здесь прежде всего к греческой трагедии; также это есть логика духа, стремящегося разрешить противоречия, зарождающиеся изнутри. В «Что начинается после конца Просвещения?» и других эссе я попытался наметить, как со времен Просвещения и после упадка монотеизма последний был замещен монотехнологизмом (или технотеизмом), кульминацией которого сегодня стал трансгуманизм[101]. Мы, современные люди, культурные наследники европейского Гамлета (у Валери в «Кризисе духа» Гамлет оглядывается на европейское интеллектуальное наследие, перебирая черепа Лейбница, Канта, Гегеля и Маркса), верили и сто лет спустя продолжаем верить, что станем бессмертными, что сможем укрепить свою иммунную систему против всех вирусов или попросту сбежать на Марс, когда нагрянет самое страшное. Но от исследований полетов на Марс мало толку в разгар пандемии коронавируса – нужно остановить ее распространение и спасти жизни. У нас, смертных, что по-прежнему населяют эту планету под названием Земля, возможно, не будет шанса дождаться бессмертия, о котором трубят трансгуманисты в своих фирменных лозунгах. Фармакология нигилизма по Ницше еще не написана, но яд уже проник в глобальное тело и вызвал кризис в его иммунной системе.

По мнению Жака Деррида (чья вдова, Маргерит Деррида, недавно скончалась от коронавируса), атака на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года стала свидетельством аутоиммунного кризиса, разрушившего ту технополитическую структуру власти, что стабилизировалась десятилетиями: самолет Boeing 767 стал оружием против страны, которая его изобрела, будто мутировавшая клетка или вирус, возникший внутри[102]. В политическом контексте термин «аутоиммунный» – лишь биологическая метафора: глобализация – это создание мировой системы, стабильность которой зависит от научно-технической и экономической гегемонии. Таким образом, события 9/11 стали восприниматься как разрыв, положивший конец политической конфигурации, установленной христианским Западом еще со времен эпохи Просвещения. Он вызвал иммунный ответ, непрерывное состояние отторжения – войны, одна за другой. Коронавирус разрушил эту метафору: теперь биологическое и политическое сливаются воедино. Попытки обуздать вирус касаются не только дезинфекции и медицины, но распространяются и на военные мобилизации, и на локдауны в разных странах, включая границы, международные рейсы и поезда.

В конце января 2020 года вышел номер журнала Der Spiegel под заглавием «Коронавирус, сделано в Китае: Когда глобализация становится смертельно опасной». На его обложке был изображен человек в чрезмерном защитном обмундировании: он смотрит на экран айфона полузакрытыми глазами, будто молясь богу[103]. Вспышка коронавируса – это не террористическая атака (пока нет надежных данных о происхождении вируса, кроме того, что он зародился в Китае), а скорее, органологическое событие, в котором вирус цепляется к современным транспортным сетям, перемещаясь со скоростью до 900 километров в час. Кроме того, это событие, по всей видимости, возвращает нас к дискурсу национального государства и геополитики, определяемой нациями. Говоря о «возвращении», я в первую очередь имею в виду, что коронавирус вернул смысл границам, которые, казалось, прежде были размыты глобальным капитализмом и нарастающей мобильностью, подгоняемой культурным обменом и международной торговлей. Глобальная эпидемия возвестила, что до сих пор глобализации удалось лишь взрастить монотехнологическую культуру, способную повлечь за собой только аутоиммунную реакцию и великий регресс. Во-вторых, вспышка коронавируса и возвращение к национальным государствам обнажили исторический и действительный предел самой концепции национального государства. Эти пределы современные национальные государства пытаются скрыть с помощью имманентных информационных войн, конструируя инфосферы, выходящие за пределы границ. Но такие инфосферы не порождают глобальную иммунологию, напротив, они используют очевидную контингентность глобального пространства для ведения биологических войн. Глобальной иммунологии, с помощью которой мы могли бы противостоять этой стадии глобализации, пока нет, и, возможно, она никогда и не появится, если эта монотехнологическая культура сохранит свои позиции.