Киссинджер ошибается: Просвещение не закончилось. Действительно, те же технологии, что применяются для слежки, могут также способствовать свободе слова, и наоборот. Но давайте выйдем за рамки такого антропологического и утилитарного прочтения этого феномена и рассмотрим современную технику как нечто, образующее особые формы знания и рациональности[74]. Современная техника – вспомогательная конструкция философии Просвещения – сама по себе стала философией. Как утверждал Маршалл Маклюэн: «средство коммуникации – и есть сообщение», так же и универсализирующая сила техники стала политическим проектом Просвещения. По мере того как она принимает на себя и даже воплощает роль мысли Просвещения, средство коммуникации перестает быть носителем смысла и само становится смыслом – знанием, которое обеспечивает прогресс. Демократия долго восхвалялась как незыблемая всеобщая западная ценность, но победа Дональда Трампа, похоже, превратила эту гегемонию в комедию. Внезапно оказалось, что американская демократия с виду ничем не отличается от плохого популизма. Когда лидер Республиканской партии публично восхищается диктатурой Ким Чен Ына, особенно велик соблазн согласиться с Киссинджером: эпоха философии Просвещения, а заодно и республиканизма, к которому стремился Кант, подошла к концу.

Но мы не можем довольствоваться столь наивной карикатурой на Просвещение. Несправедливо было бы утверждать, что такие писатели, как Вольтер, настаивали лишь на превосходстве Запада, игнорируя все культурные различия. Например, Вольтер воспевал величие четырехтысячелетней культуры Китая и его императора, знатока астрономии[75]. Удивительно, но Иоганн Готфрид Гердер превратил этот интерес в оружие против самого Вольтера, обвиняя француза в недостаточной чувствительности к культурным различиям и чрезмерном стремлении применять научные методы классификации и обобщения к иным культурам[76]. Впрочем, для Вольтера культурные различия действительно имели меньшее политическое значение, чем для Гердера.

Как справедливо отмечает Киссинджер, универсальные ценности, предложенные философами, могут быть распространены по всему миру только посредством современных технологий. В то же время эти технологии закончили или воплотили Просвещение, а теперь идут своим путем, вызывая потребность в новой направляющей философии. Какой может быть эта философия? Трансгуманистической? Евразийской консервативной революцией? Акселерационизмом по Ланду или, может, его левой версией (обе версии надеются преодолеть капитализм, разогнав его противоречия вплоть до саморазрушения)? Анри де Сен-Симон когда-то считал, что ускорение индустриализации и улучшение транспортных сетей приблизят социализм, ведь тогда ресурсы и товары будут распределяться более равномерно[77]. В своем эссе «Париж, столица девятнадцатого столетия» Вальтер Беньямин отметил, что последователи Сен-Симона «предвидели развитие мировой экономики, но не классовой борьбы»[78]. Хорошо выстроенная железнодорожная сеть может, на самом деле, усилить неравенство, распределяя капиталистические ресурсы более эффективно. В этом смысле акселерация – лишь способ подтолкнуть универсализм Просвещения еще дальше. Как разгон технологии может привести к концу капитализма, если он лишь порождает еще один процесс детерриториализации? Можно ратовать за абсолютную детерриториализацию, но это как если бы Гегель подкрался к Делёзу сзади и подарил ему монструозное дитя. Некоторые утверждают, будто техника превзошла сам капитализм, при этом капитализм они рассматривают как некое человекоподобное существо, которое с помощью технологий можно вывести из строя и отправить в небытие, как старика, который после перехода с Windows на Mac уже не способен воспользоваться электронной почтой.

Заметим на полях: мы должны признать, что технологическое ускорение исторически необходимо для глобализации, поскольку незападные страны смогли выйти на возглавляемую Западом геополитическую арену, только создав экономически эффективную связку технологий, дешевой рабочей силы и дешевых природных ресурсов. Как отмечали и Андре Леруа-Гуран, и Жильбер Симондон, сообщества с развитой промышленной техникой могли усиливать свое влияние над группами, обладающими одной только доиндустриальной техникой[79]. В частности, по мнению Симондона, роль техники в восстании меньшинств против нее во имя культуры истолкована неверно: Симондон видел в технике рациональность, выходящую за пределы культурных различий. Что более важно, он связывал дальнейшее совершенствование техники с открытием новых перспектив для решения проблемы отчуждения и антагонизма между культурой и техникой. Однако проблема намного сложнее, чем представлялось оптимисту Симондону. В процессе колонизации и модернизации различия в уровне техники сохраняют и укрепляют также различия в уровне власти.

Но что если сегодня ситуация обратная, когда, по словам Шпенглера, Запад или в самом деле превзошли, или по крайней мере кажется, что его превзошли собственные же ученики, и эта тенденция будет лишь укрепляться? Возьмем, к примеру, Китай. Акселерационистская политика Дэн Сяопина обеспечила Китаю ведущую роль в новом тысячелетии – Шэньчжэнь стал китайской Кремниевой долиной и одним из самых безумных урбанистических экспериментов в современном мире. Именно благодаря технологическому ускорению и сопровождающему его экономическому процветанию мы видим формирующийся со времен холодной войны новейший геополитический порядок: Восток опережает Запад с помощью цифровых инноваций и автоматизации. Именно поэтому Дональд Трамп заявляет, что Китай крадет у США рабочие места: те самые рабочие места, которые были переданы на внешний подряд в Китай ради дешевой рабочей силы, теперь занимают машины.

Это технологическое ускорение – не разрыв с Просвещением, а его продолжение. В своей статье Киссинджер игнорирует факт, что техника, которая воплощает рациональность и эпистемологию, является чем-то поистине универсальным. Поэтому современное положение дел он трактует как конец Просвещения, а не как его продолжение в иных формах. Значит, мы противопоставляем универсальное относительному? Или проблема заключается в самом этом противопоставлении? Здесь мы не ставим перед собой цели написать трактат об универсальном (но продолжаем откладывать эту задачу). Стремление к эссенциализации и утверждению универсального в качестве некого основания приводит к тому, что мы воспринимаем его как субстанциальное бытие, а не как одно из измерений существования. В ответ на это релятивисты отвергают универсальное, не сумев встроить его в частное. Именно такое черно-белое мышление лежит в основе как левого, так и правого популизма. То же самое относится и к понятию человечества. Субстанциализировав человека как нечто универсальное, превосходящее всякую культурную и природную специфику, мы пришли к гуманизму, который равносилен нигилизму. Чтобы выйти из этого тупика, нужно прежде всего отложить в сторону унаследованное нами понятие человеческого. И здесь можно обратиться к критике, предложенной Карлом Шмиттом в работе «Понятие политического». Шмитт пишет:

«Человечество» – особенно пригодный идеологический инструмент империалистических экспансий и, в своей этически-гуманитарной форме, – это специфическое средство экономического империализма. Здесь действует формула Прудона, модификация которой напрашивается сама собой: кто говорит «человечество», тот собирается обмануть[80].

Отказаться от концепции человечества – значит разрушить иллюзию, созданную объединяющим дискурсом о человеческом, который является частью процесса модернизации как синхронизации. Современная техника синхронизирует незападные истории с глобальной временной осью западного модерна. Будучи одновременно возможностью и проблемой, этот процесс синхронизации позволяет миру наслаждаться наукой и техникой, но в то же время втягивает мир в глобальную ось времени, движимую гуманизмом к апокалиптическому концу – будь то технологическая сингулярность, «интеллектуальный взрыв» или появление «сверхинтеллекта». Мартин Хайдеггер описал эту глобальную временную ось еще в 1967 году: «Конец философии являет себя как триумф управляемой организации научно-технического мира и соразмерного этому миру общественного порядка. Конец философии означает начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации»[81].

Ориенталисты могут ответить с недоброй ухмылкой: какое преувеличение! Но истина легко всплывает на поверхность, если взглянуть на окружающий нас технический аппарат и колоссальную силу, толкающую нас к апокалиптическому концу. То, что Хайдеггер называет «концом философии», – не что иное, как победа антропологической машины, победа гуманизма, который стремится переизобрести Homo sapiens как Homo deus посредством технологической акселерации. Неореакционеры и трансгуманисты прославляют искусственный интеллект во имя постгуманистического триумфа, потому что сверхинтеллект и технологическая сингулярность демонстрируют «возможности возвышенного человечества».

Так называемое «темное Просвещение» – это попытка подтолкнуть хайдеггеровский «конец философии» к краю посредством катастрофического интеллектуального взрыва. Подобно тому как в «И цзин»[82] гексаграмма Пи (упадок) сменяется гексаграммой Тай (расцвет), символизируя переход от чрезвычайно плохого к хорошему, этот взрыв заставит Запад переизобрести себя – по крайней мере, так считают его сторонники. В своем утверждении мессианского ускорения по направлению к бездне эти мыслители считают себя антигуманистами. Но что скрывается за этой бездной? На фатальную ошибку такого видения акселерационизма справедливо указал Робин Маккей: нельзя «считать, что на горизонте детерриториализации, которую открывает капитал, обнаружится изначальное желание, свободное от институциональных структур власти»[83]. Об этом неизвестном конце абсолютной детерриториализации мы можем только гадать, как игроки, глядя на фишки в казино. Ускоряющаяся дезориентация не создает выхода из глобальной оси времени. Напротив, она лишь на мгновение нарушает устоявшийся порядок и привычные режимы функционирования. Например, в Китае увеличение пропускной способности сетей и емкости хранилищ данных привело к появлению систем социального кредита, которые лишь стабилизируют и ретерриториализуют движение капитала. В ходе недавнего опроса, проведенного Свободным университетом Берлина, восемьдесят процентов опрошенных китайцев заявили, что одобряют или полностью одобряют эти системы социального кредита, девятнадцать процентов заняли нейтральную позицию, и лишь один процент высказался против[84]. Разрушительные и апокалиптические черты, свойственные акселерации, вовсе не антигуманистичны. На самом деле, они свидетельствуют о крайнем гуманизме, пытающемся спастись за счет массового разрушения, – о нигилизме XXI века.

Возможно ли вообще вырваться из синхронизирующей глобальной оси времени западного модерна, не прибегая к замедлению, как предлагают социологи вроде Хартмута Розы? Способны ли мы разжать тиски этой оси, чтобы развить ее достижения в других направлениях?

Необходимо вернуться к самому слову «ускорение», поскольку оно может оказаться слишком обманчиво, если не проанализировать связь между ускорением и скоростью. Вспомним школьную физику: a = (v1 – v2)/t, ускорение равно изменению скорости (от v1 до v2), деленному на время. Но v – это вектор скорости (velocity), а не просто скорость (speed). Вектор скорости имеет и величину, и направление, тогда как скорость – лишь величину. Почему бы не рассмотреть другую форму ускорения, которая не увеличивает скорость до предела, а меняет направление движения, задавая технологии новые рамки и новую ориентацию во времени и технологическом развитии? Таким образом можно представить себе иную бифуркацию будущего, которое не движется к апокалипсису, а расходится с ним и множится. Но что означает придать технике новые рамки? Для этого нужно задуматься, как мы можем переприсвоить современные технологии, систематически размышляя и работая над вопросом эпистемологий и эпистем в свете множественных космотехник, или, проще говоря, техноразнообразия, которое прослеживается исторически и по-прежнему продуктивно. Работу над этим проектом я начал в своей книге «Вопрос о технике в Китае. Эссе о космотехнике» (2016), где на примере Китая я анализирую различные концептуализации техники и рассматриваю возможность такого техноразнообразия в истории и в будущем. Предложенная идея множественных космотехник – разумеется, не ограниченная одним Китаем, – призывает нас заново открыть саму концепцию «техник» и пересмотреть условия технической эволюции.