В процессе гоминизации – осознания человека как вида – техника антропологически универсальна, поскольку представляет собой экстериоризацию памяти и освобождение человеческих органов. С помощью рисунка и письма человек экстериоризировал свою память и воображение; изобретя кремень, древние освободили свои пальцы от многих видов деятельности. Мы не отрицаем идею, что у техники есть универсальное измерение, но это лишь одно из измерений. С космотехнической точки зрения, техника в основе своей мотивирована и ограничена определенными географическими и космологическими особенностями. Если мы хотим дать ответ угрозе глобального самоуничтожения, нам следует вернуться к тщательно проработанному дискурсу о локальности и месте человека в космосе. Для этого прежде всего мы должны заново поднять вопрос технологии и вообразить множество космотехник, а не только две: технику премодерна и технику модерна. Безусловно, с термином «локальность» и его политикой нам следует обходиться осторожно. Ностальгическое обращение к традиции или культуре несет в себе нежелательный риск возвращения к национализму, культурному эссенциализму и этнофутуризму, если, конечно, не подходить к этому диалектически. Здесь мы не рассматриваем небольшие сообщества, восстающие против современных технологий во имя культуры или природы. Скорее, мы формулируем общую стратегию реапроприации техники, которая начинается с признания несократимого многообразия технического. Хотя само понятие космотехники вдохновлено Симондоном, его собственная критика не способна артикулировать технику за пределами унаследованной им традиции западного гуманизма эпохи Просвещения.

Предложение плюрализма – жест, который можно приписать как реакционерам, так и революционерам. Возьмем, к примеру, Гердера, самого ярого оппонента Вольтера и автора обширного эссе «Еще одна философия истории для воспитания человечества» (1774), в котором утверждается, что культурный опыт, ценности и чувства нередуцируемы и разнообразны. Можно ли назвать Гердера националистом? Многие действительно считают его – лютеранского пастора, ученика Канта и наставника Гёте – одним из основоположников немецкого национализма и Volksgeist (народного духа). Однако это мнение не общепринято. Мейнеке однажды задал вопрос: «Разве Гердер в своем эпохальном выступлении не провозгласил принцип гуманности одновременно с принципом национальности?»[85] Такие философы, как Ханс-Георг Гадамер и Исайя Берлин, также видели в Гердере одновременно популизм и плюрализм, или, выражаясь словами Чарльза Тейлора, популизм и «экспрессивизм»[86]. Некоторые считают Гердера подлинно космополитическим мыслителем, основывающим космополитизм на гетерогенности, а не на гомогенности: он признает различия, отстаивая важность локальности и равноправие всех культур, а не заявляя об уникальной сущности каждой из них.

Люди формируются в разных символических и языковых мирах. Различные формы их знания и отношения к миру и земле не измеряются их достижениями в современной науке и технике. Конец Просвещения должен начаться с апроприации Гердера вслед за Гадамером, Берлином и Тейлором, поскольку они делают лишь первый шаг. Нам предстоит понять преобразующую силу гетерогенности, вместо того чтобы возвращаться к определенному Volk и уповать на эмпатию или чувствительность для снятия внутренней напряженности во всё более изолированных сообществах. В ответ на экологические проблемы, связанные с антропоценом, антропологи вроде Филиппа Дескола и других заново подняли вопрос о радикальном плюрализме, рассматривая так называемый «мультинатурализм» вместо мультикультурализма. Поскольку натурализм, противопоставляющий природу и культуру, в высшей степени является продуктом модерна, он не отражает того, как нечеловеческое воспринимается в других частях света. Однако в модернизации как процессе синхронизации мы оказываемся в переломном моменте, который вновь открывает такие понятия, как природа и техника, унаследованные нами как неоспоримо универсальные. Этот призыв к плюрализму – напоминание о необходимости реапроприировать современную науку и технику, задать им новое направление в тот момент, когда их планетарное распространение дает нам такую возможность[87].

Вместе с тем тезис Киссинджера о конце Просвещения можно рассматривать как указание на полную реализацию единой глобальной оси времени, в которой все исторические эпохи сходятся к синхронизирующему мерилу европейского модерна. Это момент дез-ориентации – потери ориентации и потери Востока относительно Запада. Из этой неспособности ориентироваться проистекает несчастное сознание фашизма и ксенофобии – в ответ оно предлагает упрощенную политику идентичности и эстетизированную политику техники.

В более общем смысле подобную дезориентацию можно рассматривать как желанную и необходимую детерриториализацию современного капитализма, способствующую накоплению ресурсов вне временных и пространственных ограничений. Война – самый современный инструмент дезорганизации, несравненно более эффективный, чем Uber и Airbnb. В своей книге 1933 года «Годы решений: Германия и всемирно-историческое развитие» Шпенглер говорит о военной машине как о единственно возможном ответе на геополитический кризис того времени:

В битвах стала Англия богатой, а не путем ведения бухгалтерского учета и спекуляций. <…> [Германия] должна была вести свои войны на чужие деньги, и выполнять услуги за эти деньги, и делала это ради убогих клочков собственной земли, которые передавались от одного карликового государства другому[88].

Идея войны как решения проблемы возникала не только на Западе: философы киотской школы тоже предлагали тотальную войну как способ преодоления модерна[89]. Может ли сегодня глобальное состязание в развитии искусственного интеллекта и космических технологий стать новым условием для такой войны? Как писал Шпенглер в 1933 году, определенные силы тянут нас назад. Стоит иметь в виду значительные сходства между его эпохой и нашей, но также особое внимание следует уделить и различиям. В работе «Годы решений» Шпенглер пишет о некоем догматическом мышлении незападных цивилизаций, сформировавшемся вместе с модерном и сопряженном с колониальным менталитетом:

Старые феллахские народы, такие как индийцы и китайцы, не смогут больше никогда играть самостоятельную роль среди великих держав. Они могут менять господ: выгонять одних – как англичан из Индии, других впускать; но они больше никогда не смогут сформировать собственную форму внутреннего политического существования. Для этого они слишком старые, слишком заскорузлые, слишком использованные[90].

Этот провал во многом объясняется тем, что вопрос о технике так и не был в достаточной мере изучен ни на Западе, ни где-либо еще: техника по-прежнему воспринимается лишь как утилитарный инструмент, и многообразие ее целей за пределами полезности и эффективности остается невидимым. Эффективность очень важна для технологических инноваций, но оценивать ее нужно, исходя из долгосрочных перспектив, а не краткосрочных выгод. Еще одна вещь, которая сдерживает колониальный менталитет, – это не знающий выхода цинизм. В конце концов, кто способен избежать экономической и геополитической борьбы за первенство в сфере искусственного интеллекта, когда технологическая линейность отождествляется с прогрессом человечества? Искусственный интеллект, несомненно, окажет значительное влияние на наши общества и экономики. Если Китай или Россия снизят темпы технологических инноваций, они утратят свое конкурентное преимущество. Выступая перед российскими школьниками еще 1 сентября 2017 года, Путин заявил: «Тот, кто станет лидером в сфере ИИ, будет властелином мира»[91]. Но если технологическое ускорение и инновации – это общее дело суверена и капитала, то человеческий цинизм лишь усугубится, по мере того как усугубляется наше чувство беспомощности перед лицом технологических систем, вытесняющих роль человека из множества процессов. Единственным ответом на эту апорию может стать лишь подлинно философское мышление.

Не хочу сказать, что современная наука и техника суть зло (не в последнюю очередь потому, что они были моей первой областью исследований). И также я не утверждаю, что навязанные Западом зловредные современные технологии якобы уничтожили неевропейские культуры и традиции и потому от современной науки и техники следует отказаться. Вопрос скорее в том, как этот исторический процесс можно переосмыслить и какие сценарии будущего нам еще доступны для воображения и реализации. Если мы отождествляем мысль Просвещения с современной техникой как необратимым процессом, направляемым универсальностью и рациональностью, тогда единственный вопрос, который остается задать: быть или не быть? Однако если признать существование множества космотехник, которые позволят нам выйти за пределы чистой рациональности, тогда можно найти выход из бесконечного модерна и сопровождающих его катастроф. Прискорбно было бы интерпретировать рациональность только как строгое, жесткое мышление – увы, именно так ее нередко и толковали. Историю разума и его взаимоотношений с природой и техникой – от Лейбница до кибернетики и машинного обучения – необходимо выстроить и исследовать совсем иначе, чем это делалось до сих пор[92].

Некоторые рассуждения о культуре могут указать нам путь к пониманию этих различных модусов технологического мышления. Заново открыть множественность космотехник – значит не отвергнуть искусственный интеллект и машинное обучение, а, скорее, реапроприировать современную технику, наделив лежащий в ее основе постав (Gestell) иными опорами[93]. Чтобы преодолеть модерн, недостаточно просто перезапустить его, будто компьютер или смартфон. Нам нужно вырваться из его глобальной оси времени, уйти от (транс)гуманизма, подчиняющего других существ условиям собственной судьбы, и предложить новую повестку и образ техники, которые откроют новые формы общественной, политической и эстетической жизни, а также новые отношения с нечеловеческим, с землей и с космосом. Всё это еще предстоит обдумать, ведь здесь требуется ницшеанское переосмысление самого вопроса о технике, а это можно сделать лишь коллективными усилиями.

В этом смысле можно воспринять заявление Киссинджера не как мишень для критики, а как приглашение мыслить за пределами конца Просвещения, как вызов взять на себя задачу осмысления всей множественности его форм. Пожалуй, данную критику в адрес Киссинджера наиболее уместно завершить его собственным заключительным предупреждением: «Если мы не начнем это дело в ближайшее время, то вскоре обнаружим, что уже опоздали»[94].