Счастливые прогрессисты проследовали за эманацией Просвещения до самого ее конца и обнаружили, что свет, на самом деле, ведет к полной тьме. Конец оказался совершенно неожиданным – пустота. Разве не являются слова Киссинджера свидетельством того, что этот конец – бездна человечества? Однако, когда госсекретарь призывает специалистов по компьютерным наукам изучать историю философии, он не уточняет, о каких именно истории и философии идет речь. Киссинджер описывает страдания, следующие за моментом, когда западная цивилизация проходит свою высшую точку. Освальд Шпенглер называл это «закатом» или «гибелью» (Untergang) Запада. Сходства между идеями Киссинджера и Шпенглера совсем не случайны, тем более что Шпенглеру была посвящена дипломная работа Киссинджера в Гарварде. Работа называлась «Смысл истории: размышления о Шпенглере, Тойнби и Канте»; в ней Киссинджер рассуждал о детерминизме и свободе в истории, следуя шпенглеровскому описанию истории как органического процесса. Он писал: «Жизнь – это страдание, рождение подразумевает смерть. Преходящесть – это судьба существования. Ни одна цивилизация еще не была вечной, ни одно чаяние не было удовлетворено полностью. Это необходимость, предопределенность истории, дилемма смертности»[70]. Просвещение не является исключением: это всего лишь переход к предназначению Запада. Новая философия становится необходимой в конце этого перехода. Однако определить, какой именно должна быть эта философия, сложно из-за стремительных геополитических изменений в XXI веке: таких знаковых событий, как теракты 11 сентября 2001 года, показавшие уязвимость Запада, и подъем Китая, который незаметно перекраивает мировой порядок посредством своих планов развития в Африке, Латинской Америке и южной части Тихого океана.

Киссинджер прав, утверждая в своей статье, что философия Просвещения распространилась – точнее, приобрела универсальный масштаб – благодаря современной технике. Однако он упускает из виду, что Просвещение было движением не просто интеллектуальным, продвигающим разум и рациональность, но и фундаментально политическим[71]. Навигационные и военные технологии позволили европейским державам колонизировать мир, а это привело к тому, что мы теперь называем глобализацией. Нас учили, что Просвещение в целом стремилось к полному раскрытию человеческой сущности и всеобщих ценностей путем борьбы с суевериями (не обязательно с религией), и именно наука и техника должны были обеспечить победу в этой схватке. Просвещение породило новые инструменты морской навигации и картографии, но и само по себе было процессом ориентации, поместившим Запад в центр этой трансформации, превратив его в источник универсализации.

Даже когда современная техника служит проводником для идей Просвещения, процесс ее собственного самосознания приводит к самоотрицанию – такова диалектика Просвещения с геополитической точки зрения. В небольшой книге 1931 года «Человек и техника» Освальд Шпенглер утверждает, что Запад совершал огромную ошибку, экспортируя свои технологии:

Так слепая воля к власти к концу XIX века начала совершать ошибки решающего значения. Вместо того чтобы держать в тайне технические знания, величайшее сокровище «белых» народов, им стали хвастаться и предлагать всему миру в высших школах, да еще гордились, глядя на изумление индийцев и японцев[72].

В результате, продолжает Шпенглер, японцы стали «первоклассными знатоками техники, доказав свое военно-техническое превосходство в войне с Россией, обнаружили техническое превосходство. У них могли бы поучиться и их учителя»[73].

Япония вскрыла дилемму технической глобализации: с одной стороны, распространение технологий формирует глобальную ось времени, посредством которой европейская модерность становится синхронизирующим мерилом для всех цивилизаций. С другой стороны, то же самое распространение освобождает современную науку и технику от статуса исключительного достояния европейского модерна, делая Запад уязвимым в глобальной конкуренции. Как заметил Гегель в «Феноменологии духа», вера в Просвещение приходит на смену вере религиозной, не реализуя себя при этом как только лишь веру. Таким образом, мысль Просвещения привела нас по длинному пути к глобализации, но была в то же время повержена собственным отрицанием. Таким был бы идеальный образец постколониальной критики Запада, однако не всё так просто.