Вот где была жара. Вечер, казалось бы, солнышко уже низко, а жарища такая, что можно умереть. Я в одних трусиках в кабине сидела, а Павка майку снял.

— Со мной будет солнечный удар, — сказала я Павке. — Можно, я наверху поеду, в кузове?

— С ума сошла, тебя же там продует — верное воспаление лёгких.

— А здесь верный солнечный удар, — сказала я. — Точно. Я лучше наверху поеду, за кабиной спрячусь, я тебе это обещаю; ветра не будет, вот увидишь.

Павка посердился-посердился, потом остановил машину, сказал, что ему со мной горе, и посадил меня наверх, видно, испугался, что у меня удар будет.

Наверху мне сразу легче стало, ветра не было, но маленький ветерочек всё-таки был, с боков дул, я за кабиной на лавочке сидела.

Днём мы в какой-то городок заезжали. Павка в городах останавливаться не любит, говорит, что сам не знает почему, а милиционеры всегда к нему придираются, за что — непонятно.

А здесь Павка остановился и повёл меня к врачу. Павку моя шишка встревожила — он так и сказал — уж больно она огромная.

Мы шли по городку, и я руку на лбу держала всё время, даже когда газированную воду пила. Вот смех!

Доктор сказал, что ничего страшного, и чем-то помазал мою шишку, теперь она у меня красно-жёлтая.

— Лучше детям не встречаться с медведями, — сказал доктор, — а то получаются такие вот невероятные шишки.

Мы сказали доктору «спасибо» и поехали дальше.

Сижу; хорошо, не жарко, слева поля и справа поля, домики беленькие, дорога серая-серая, длинная-длинная, так и лезет из-под машины.

Вдруг — стоп! Остановились. Я встала и увидела возле машины какого-то мальчишку, босиком, в кепке, в серой рубашке и в брюках. «Как ему не жарко?» — подумала я.

— Мне прямо, — сказал мальчишка Павке, — сколько провезёте, столько и ладно.

— Дуй наверх! — сказал Павка, мальчишка забрался ко мне, и мы поехали дальше.

Сначала мальчишка вроде меня и не заметил, сел в угол и стал куда-то вбок смотреть. А я в другую сторону смотрю, мне-то что. Потом я вдруг на него посмотрела, гляжу, а он на меня смотрит и говорит:

— Ну и шишка у тебя, как помидор, — и добавил, кивнув на кабину: — А он тебе кто?

— Дядя, — сказала я. — А шишка у меня знаешь откуда?

— На грабли наступила? — спрашивает он.

— Это как?

— А вот так: наступишь на зубья, а тебя хлоп по лбу палкой. У тебя, наверное, здоровые грабли были, железные.

— Нет, — сказала я, — меня не грабли, меня медведь.

— Врать-то, — сказал он.

— Я от него по лесу бежала, — говорю, — залезла на дерево, сорвалась и об камень стукнулась.

— А медведь?

— Удрал, испугался.

— Всё врёшь, — сказал он, — дай пионерское.

— Я ещё не пионерка, — говорю, — меня ещё только на тот год примут. Даю тебе честное слово, что медведь был.

Он увидел, что я врать не люблю, и сказал:

— Верю. Дружу с тобой. — И добавил: — Ты человек.

Я подумала, что бы мне сказать ему, и говорю:

— А мы едем к Чёрному морю.

— Как?! — Он даже подскочил. — Да ведь и я туда! Вот бы мне с вами, тогда и пересаживаться не надо.

— Я спрошу у Павки, — говорю. — А тебе туда зачем?

— Я от бабки удрал, она у меня Окаянная, дерётся и жить не даёт. Только ты Павке не говори. Павка — это так дядю зовут?

— Да. Он у меня молодой.

— Дела! Только ты смотри не проговорись.

— Нет. Мы ему скажем, что ты к тёте едешь.

— Идёт, — сказал он. — Ты человек. Вот, дарю тебе, — и он достал изо рта какой-то камушек, маленький, прозрачный, и отдал мне. Правда, я сразу заметила, что у него что-то во рту есть, с самого начала.

— Запомни, — сказал он, — это тебе Кузьма подарил, за дружбу. Меня Кузьма зовут. А камень колчедон называется. Мне его один моряк подарил, с Чёрного моря ехал. Там камней пропасть, а вот таких мало, всего несколько. Ты не бойся, я себе ещё найду, я искать умею.

— Знаешь что? — сказала я. — Когда я вырасту, я буду каменщицей и построю дом в сто этажей. Огромный дом, я туда только тех пущу, с кем мне охота дружить.

— Думаешь, наберётся столько народу?

— Не знаю, — говорю, — потихоньку набирается. Я тебя тоже туда приглашаю.

— Идёт, — сказал Кузьма. — Это когда?

— Вот школу кончу — тогда.

— Я к тому времени уже буду морским водолазом, — сказал Кузьма. — Очень мне им хочется стать. Ещё мне очень хотелось на комбайне ездить, только на самом большом, но теперь ничего не выйдет, с бабкой жить не хочу. Дерётся она, на речку не пускает, целый день заставляет дрова рубить; плюёт она на меня, вот что. У меня в школе две четвёрки всего, а она даже за табелем не зашла. У всех пришли за табелями, а у меня нет. Ей бы меня похвалили, только она меня не любит. Вот я и сбёг. Приеду к Чёрному морю, поступлю учиться и буду морским водолазом.

Пока мне Кузьма рассказывал, нас какая-то машина догнала и вдруг рядом поехала и стала гудеть. Кузьма охнул и схватил меня за руку. В кузове этой машины стояла длинная такая старуха, в платке, с палкой. Старуха стала размахивать палкой и кричать на Кузьму, а их шофёр всё гудел и ехал с нами рядом, пока Павка не остановил машину.

Старуха вдруг протянула свою длинную руку, схватила Кузьму и перетащила к себе в машину. Палку она бросила и стала стучать Кузьму по голове своими костлявыми пальцами и приговаривать:

— Будешь — знать — как — из дому — бегать — чёрт! Будешь — знать — как — из дому — бегать — чёрт!

— Перестаньте драться, бабушка, — сказал Павка, высовываясь из кабины.

Второй шофёр тоже вылез.

— Да это же её внук, — сказал он, — сбежать хотел.

— Всё равно! — крикнул Павка. — Перестаньте его бить!

Тогда старуха стала орать на Павку, но Кузьму не отпустила и всё стукала его по голове своими противными пальцами.

А я сижу, смотрю на Кузьму и ничего не понимаю. А он вниз смотрит, сжался весь.

— Кузьма, — говорю; и тогда он на меня посмотрел. — Ты не расстраивайся. Может, отдать тебе колчедон? Я себе сама найду.

— Нет, — сказал он. — Я тебе подарил. А на Чёрное море я всё равно сбегу. Только ты не забывай, про что ты мне сказала.

— Про что?

— Про твой огромный дом.

— Нет-нет, — говорю, — не забуду. Я в Ленинграде живу, Псковская, пять; Светка Мухина моя фамилия. Ты запомни.

— А ты молчи! — заорала на меня длинная старуха. — Мухина-дрюхина! Ишь какие! Захотели, чтобы мой хлопчик родной от меня убежал!

И вдруг их машина пошла назад, повернулась и уехала.

Я залезла к Павке в кабину, мы помолчали немного и тоже поехали.

Грустно мне стало, плохо и плакать захотелось. Только я не заплакала, я ещё год назад решила никогда не плакать. Слёзы у меня по лицу потекли, только это не в счёт, я думаю. Это они сами.