Павка сказал, что мы будем в поле ночевать, а то в лесу полно медведей. Да и леса не было — кругом поля.

Мы съехали с дороги, вылезли из машины, и вдруг оказалось, что очень холодно и даже ветер.

Павка достал из кузова палку, вбил её в землю и привязал один конец верёвки к палке, а другой — к машине. Потом снял со своих аппаратов брезент, повесил его на верёвку, вбил в землю четыре маленьких колышка — я тоже с ним вбивала — и привязал к колышкам уголки брезента. Получилась палатка.

— А то ещё ты у меня простудишься от ветра, — сказал он, и тогда я вспомнила, что он так и не заглянул ко мне в рот. Я хотела, чтобы он увидел, что я не простужаюсь, но мы оба забыли. А теперь не до того было, и темно, и спорить я тоже не стала, потому что мне понравилась палатка, я ведь в палатке никогда не спала. У нашей палатки было всего два бока, а Павка решил сделать четыре, — вдруг ветер будет дуть по-другому. Он достал из кабины какие-то мешки, сделал ещё два бока, я поставила раскладушки, потом мы залезли в палатку и легли.

И тогда я рассказала Павке всё про Кузьму.

— Он всё равно от неё убежит, — сказала я. — Вот.

Павка ничего мне не ответил, и я больше не стала говорить про это, пусть Павка спит.

Грустно мне было, плохо. Я закрыла глаза, подумала ещё немного про Кузьму — как он там сейчас? — и уснула.

Утром просыпаюсь — ужасный шум. По палатке что-то стучит часто, будто горох сыплется. Я голову из палатки высунула и — скорей-скорей обратно! Ой, какой дождина!

— Павка, — зашептала я, — дождь.

— Что-что-что? — забормотал он во сне.

— Дождь, — громко сказала я.

— Что?! — он мигом вскочил. — Дождь?! Аппаратура! — закричал он. — Скорей!

Не успела я опомниться, как он выскочил наружу и отвязал верёвку, на которой наша палатка висела. Палатка на меня упала.

— Ой!! — закричала я.

— Ты где?! — крикнул Павка. — Где ты?!

— Тут! Ты меня закрыл!

— Аппаратура мокнет! — закричал он. — Вылезай!

— Мне ника-ак!

Тогда он приподнял край брезента и прямо выдернул меня из-под него. Я сразу промокла. Вот это был дождичек!

— Отвязывай углы! — крикнул Павка.

Я стала отвязывать, а верёвка не развязывается.

— Не отвязывается, Павка!

— Дёргай колышек, голова садовая!

Я дёрнула изо всех сил, колышек выскочил из земли, и я шлёпнулась в лужу. А Павка уже три колышка выдернул, залез на машину и стал брезент наверх тащить, и меня тоже — я всё за угол держалась.

— Пусти брезент! — заорал он.

Я пустила, вскочила с земли, забралась в кузов и стала Павке помогать. Потом брезент вдруг за что-то зацепился.

— Дуй вниз! — приказал мне Павка. — Отцепляй!

Я спрыгнула с машины, отцепила брезент и снова к Павке забралась. Мы втащили брезент в кузов, дождь так и хлещет. Павка чего-то кричит, потом мне рукой показал, чтобы я с брезентом пробралась в другой конец машины, я так и сделала, потом я ещё один угол натянула, и Павка прокричал: «Порядок!»

Да-а! Порядок! А раскладушки-то, а одеяло, а мы сами? Всё мокрое! Ещё я коленку себе расцарапала и комбинезон порвала.

Мы с Павкой закинули всё наше хозяйство в кузов, залезли в кабину, сели, потом вдруг посмотрели друг на друга и ка-ак захохочем. Хохотали, хохотали — устали.

— Ну и вид у тебя, — говорит Павка, — бант мокрый, висит, а шишка! Ох!

И мы опять стали хохотать.

— Знаешь, — вдруг говорит Павка, — я думаю, он от старухи убежит, твой Кузьма.

— Точно, — говорю. — Какая с ней жизнь? Одно горе. Я вон тоже утопиться хотела.

— Ну-ну! — прикрикнул на меня Павка. — Много болтаешь. Смотреть на тебя стыдно, мокрая вся, неаккуратная, с шишкой, вон брюки порвала. Была такая чистенькая девочка, а теперь… — он махнул рукой, завёл машину, и мы поехали.

С Павкой я спорить не стала. Это он так сказал, для порядка, чтобы я не привыкла неряхой ходить.

— Смотри, — сказал Павка и показал мне в окно. Я посмотрела туда и увидела: идут по полю тракторы, целая вереница, большие, прямо огромные, а один тракторист помахал нам рукой.

Я опустила вниз стекло на дверце и тоже помахала ему. А потом вынула из кармана камушек, который мне Кузьма подарил, и стала его рассматривать.